— О господи, — простонала жена Дугабы, ещё раз перекрестилась, встала и принялась за дело, — и зачем ты породил нас на свет? Всю жизнь — в тревоге. Все время — война, походы...

— Не тужи, жена, — приободрил её Дугаба, — сейчас поход будет похож на прогулку. С нами — русские войска...

— Давно я слышу — «русские, русские», а их и не видно.

— Как же не видно? — возмутился Дугаба. — С зимы, говорят, в Душети стоят лагерем. Сосед Кикола своими глазами их видел. Чудеса рассказывает. Они пушки привезли — на больших колесах, в конской упряжи, не так, как у нас — на волах...

— Бог им в помощь, если они христиане.

— Конечно, христиане! Ну, жена, клади в хурджины сыр, ветчину да не забудь походный бурдюк с вином.

— Сыр, ветчину в пост? — удивилась жена.

— Через неделю — святая пасха, а поход наш, ты думаешь, на два дня? Быть может, и через месяц не вернусь. Да, кстати, и чурчхел да яблок не позабудь положить. Мы с русскими вместе будем пасху справлять. Надо же угостить их... Ну, сынок, — обратился опять Дугаба к старшему сыну, — давай коня и с богом. Табунщики, наверное, уже пригнали лошадей.

На дворе было ещё темно, хотя звезды уже погасли и на востоке небо стало стеклянно прозрачным. Тянуло холодом, и мальчик, задрожав, запрыгал на месте, чтобы согреться. В деревне, о существовании которой можно было узнать только по поднимающимся из-под земли дымкам, слышался лай собак, пение петухов и голоса соседей.

По отдаленному топоту мальчик догадался, где находился пригнанный табун, и бегом направился туда. Он быстро разыскал отцовского буланого коня, который, узнав мальчика, дохнул на него теплой струей воздуха и заржал. Мальчик, схватившись за гриву лошади, проворно вскочил на коня и прискакал домой. Отец уже дожидался с седлом в руках. Пока Дугаба седлал коня, Вано принес в корытце овса и начал с руки кормить лошадь. Отец, смеясь, сказал сыну:

— Поставь на землю, сам дотянется.

Но мальчик продолжал держать корыто в руках, пока лошадь не съела весь овес и не стала искать губами зернышки на дне корыта.

Вскоре Дугаба услышал зов сотского начальника и, прикрепив хурджины к луке седла, поочередно расцеловал домочадцев. Перекинув через плечо поданное ему в последнюю минуту ружье, он вскочил в седло и направился к церковной площади, где обычно собирались ополченцы во время походов. На площади уже толпились все участники похода и провожающие — старики и детвора Сельский священник в облачении и с кропилом в руках благословлял воинов, брызгая на них освященной водой из чеканной с ушками бронзовой чаши. Старики тоже благословляли воинов и, воздевая руки к небу, молили бога о даровании победы.

Сотский начальник весело окликнул Дугабу и полушутя, полусерьезно сказал ему:

— Ты что так поздно? Заважничал, что ли? Разве не знаешь, что царский любимец должен являться первым?

— В бою нужно быть первым, а сейчас не беда, если человек немного опоздает, — ответил Дугаба.

К Дугабе подошла пожилая женщина и, поправив на голове платок, обратилась к нему:

— Да благословит тебя бог и дарует тебе победу, Дугаба.

— Спасибо, кума.

— У меня к тебе просьба, родной. Моего малыша вручаю тебе, — сказала женщина и указала на юношу, который стоял немного поодаль от нее, держа за повод свою лошадь, — ты же знаешь, он один у меня остался, последний. Ему только что минуло шестнадцать лет, совсем неопытен и впервые участвует в походе. Погляди за ним, родной, да дарует господь жизнь твоим детям. Ты старый опытный вояка, и, если он будет рядом с тобой, у меня на сердце будет спокойно.

— Подойди, малыш! — крикнул Дугаба юноше, и тот, улыбаясь, не спеша подошел к нему, ведя за собой лошадь. — Ты разве впервые в походе?

— Э... не слушайте, —смеясь, сказал парень. — Что я — ребенок, что ли?.. Подумаешь, в бой иду... Мои предки ходили, отец ходил...

— Всему учиться надо, — сказал Дугаба, сведя грозно брови. — Она о тебе умно заботится, а ты, глупец, обижаешься. Будешь все время рядом со мной находиться, я тебя многому научу, спасибо скажешь. Не бойся, мать, — обернулся Дугаба к соседке, — буду следить, как за своим сыном. Вернемся — вместе радоваться будем, не вернемся — молитвами нас помянешь. Ну, пошли!

Всадники, построившись попарно, выступили из села. Дугаба очутился рядом с одним из стариков, который когда-то учил его искусству сражения.

— Здравствуй, Гела! — окликнул его Дугаба. — Тебе пора бы и отдыхать, ведь за семьдесят перевалило.

— Ну и что же, — весело ответил Гела, — ещё четверых таких, как ты, свяжу! Э-эх, мне, и правда, пора бы отдохнуть, — заговорил старик и стал серьезным: — раньше, бывало, от зари до зари пашу ли, жну иль на покосе стою, на ногах работаю, не уставал, а сейчас уже усталость чувствую, без отдыха уже не могу работать...

— Ну и сидел бы дома.

— Не могу. Хочу на русских посмотреть, с ними вместе повоевать. Быть может, больше мне не суждено в походы ходить. Я с царем Ираклием во всех походах бывал. Да что говорить, ты ведь сам все время со мной был рядом. Сколько горя и тяжелых дней мы с тобой видели! И всегда, во всех сражениях, меня мучила одна мысль: почему мы все время воюем одни, почему у нас нет такого соседа, который стоял бы рядом с нами и помогал бы нам разить противника? Тяжело нам одним-то. Врагов у нас много, со всех сторон напирают: и турки, и лезгины, и персы. Разоряют народ, жгут деревни, в плен уводят, потом продают в рабство. Тяжело нам без помощи русских.

— Не ты один, все мы так думаем, — перебил его Дугаба.

— Сколько уже лет шел у нас разговор о русских, о дружбе с ними, и вот, наконец-то, слава всевышнему, дождался я — русское войско идет вместе с нами на турок. Как же мог бы я сидеть дома и не видеть русское войско, о котором рассказывают чудеса? Нет, родной, не мог я сидеть дома.

Было уже около полудня, когда отряд, соединившись с несколькими отрядами из других сел, подошел к городу Тбилиси и стал лагерем на ристалище за городской стеной.

В полдень, когда через Татарский майдан провели арестованных Тахсим-бека и Фехти-бека, по городу разнеслась весть, что царь идет в поход. Сейчас же устбаши — староста ремесленников, через моурава передал Ираклию, что он может рассчитывать на тысячу человек от их сословия.

Ираклия это сообщение очень обрадовало. Он приказал корчибашу выдать добровольцам оружие из арсенала. ещё со времен Теймураза добровольцы из ремесленников носили во время походов черные чохи — отсюда и пошло их прозвище «карачохели».

На пиру царю сообщили и другую радостную весть. Из Телави прибыл скороход царевича Георгия и сообщил, что тысяча воинов отправлена в Сигнахи, а сам царевич с двумя с половиной тысячами всадников выехал в Тбилиси и уже находится за Уджарме.

Ираклий одарил гонца рубахой. Обрадованный полученной вестью, он хотел было отложить на день поход, но так как он не любил отступать от своих решений, то приказал вести войско Левану, а сам, в сопровождении Давида, отправился встречать Георгия, чтобы повести кахетинцев кратчайшей дорогой прямо в Сурами.

Ираклий полагал, что догонит Левана у Ксани. Там были хорошие пастбища и можно было пустить коней на подножный корм.

Вечером Леван со своей свитой направился в Сабур-тало, где было построено войско.

Леван в сопровождении сотников обошел отряды. Особенно внимательно он осмотрел сотни карачохельцев и проверил их вооружение. Тридцать человек он отпустил по домам: у одних негодны были кони, у других — оружие, а третьи сами не годились как бойцы. После этого он вместе с сотниками стал во главе войска. Трубачи затрубили, и войско двинулось в путь.

В это время Бесики бегал по парку царевича Георгия и искал Анну. Как он ни боялся этой встречи, но к вечеру все же не выдержал искушения и, воспользовавшись общей суматохой, тайком прокрался в парк. Миновав ворота, Бесики огляделся, в надежде увидеть Анну. Затем быстро обошел он аллеи и беседки, но во всем парке не обнаружил ни души.