Дареджан понравилась покорность Анико.

— Так вот, моя дочурка, — продолжала царица, — ты умная, царского происхождения, и ты будешь царицей. Не отдам же я тебя чужестранцу или магометанину! Ты будешь возле меня. Твой жених такой великан, что едва пройдет в эти двери. И я о тебе забочусь, потому что ты умница и послушная.

Анико слушала с поникшей головой, теребя конец косы. Она даже не расслышала последних слов Дареджан. Ей представилось, что она бегает по парку с Бесики, тщетно пытающимся поймать ее, и кричит ему: «А ну, если ты не трус, попробуй сразиться с моим женихом... Попробуй помешать моему замужеству!»

Дареджан хотела ещё что-то сказать Анико, но в это время в зал вошел дворцовый чиновник и доложил о приходе господ мдиванбегов.

Дареджан встала и встретила их у дверей.

В зал вошли Чабуа Орбелиани, Иасэ Амилахвари, Иоанн Орбелиани и Теймураз Цицишвили. Чабуа возглавлял шествие; по обыкновению, левое плечо было у него поднято, а голова склонена набок. Ходил он как-то бочком.

По обычаю, вельможи стоя поклонились царице, а затем подошли к её руке.

— Мы слышали, что вы получили письмо от царя, — почтительно обратился Чабуа к царице. — Простите за смелость, но мы, не вытерпев, поспешили к вам, чтобы узнать, о чем гласит послание великого Ираклия.

— Хорошие вести сообщает мой царственный супруг, — ответила Дареджан. — Он приехал в Сурами, встретился с генералом Тотлебеном. Садитесь, господа, я прочту все по порядку.

Дареджан села на трон и развернула письмо Ираклия. В зале вмиг воцарилась тишина, порой лишь слышалось лёгкое шуршание парчовых платьев.

Дареджан надела очки, пробежала начало письма, где царь писал о личных делах, потом, чуть кашлянув, стала громко читать:

— «...Я уже писал, что с царевичем Георгием я встретился в Уджарме. Войско привёл он превосходное, отборных воинов. На рассвете, когда мы были в Цилкани, к нам присоединился Мухран-Батони с двумя тысячами человек, и мое войско увеличилось до семи тысяч. Да пошлет нам бог удачу. В Гори догнали мы царевича Левана, там остановились на некоторое время. Армяне просили разрешения на постройку церкви. Мы дали согласие и уделили им в дар триста миналтуни. Оттуда мы тронулись дальше и в сумерки благополучно подошли к Сурамской крепости. По дороге застиг нас дождь, укрыться было негде, и мы промокли. Переночевали у коменданта крепости, который принял нас с большим почетом. Утром прискакал гонец с известием, что идет русское войско. Мы выстроили наше войско. В сопровождении Левана и Георгия я встретил русских: это было великолепное зрелище. Впереди шли музыканты. Выслушали рапорт графа и произвели смотр русскому войску. Русские встретили нас криком «ура». Потом сели пировать. Русские офицеры очень хвалили нас, мы, в свою очередь, наговорили им любезностей. Потом пели и плясали. Бесики...

Дареджан, не прерывая чтения, украдкой бросила взгляд на Анну — Анна встрепенулась.

Зашевелилась и Анико. С загоревшимися глазами она подалась вперед. её движение заметила только Майя. Она сжала губы и наклонила голову. «Неужели и эта тоже влюбилась в Бесики?» — подумала она со злостью.

— «...Бесики всех поразил своим несравненным пением и прекрасными стихами, — продолжала читать Дареджан. — Он прочел множество стихов, а голос его, как вам известно, удивительный. Мы дали ему теперь полный чин мдивани и подтвердили звание жалованной грамотой. Пусть бог пошлет ему счастье. Вечером устроили джигитовку. Донские казаки удивили нас своим искусством. На полном скаку они рубили саблями воткнутые в землю толстые прутья, а один из казаков повесил на верхушку прута фуражку. При каждом круге, на всем скаку, он так ловко срубал конец прута, что отрубленная часть падала на землю, а фуражка продолжала висеть на пруте.

Затем пожелал принять участие в этом состязании и царевич Леван. Он велел поставить два прута: один с правой, другой немного подальше, с левой стороны пути, и повесить на них фуражки. Он с такой ловкостью срубил сперва верхушки левого, а потом правого прута, что ни на одном из них фуражка не шевельнулась после взмаха сабли. Это было изумительное зрелище, и я благодарен всемогущему богу, что он дал мне такого сына. Русские приветствовали царевича громким «ура». Офицеры целовали его в плечо.

Потом настала очередь наших воинов. К концу шеста прикрепили серебряную чашу и начали состязание по меткости в стрельбе.

Но граф Тотлебен вдруг отдал распоряжение, чтобы русские немедленно построились в колонны, и он их увел куда-то. Мы были обескуражены Я велел узнать, что случилось. Оказалось, Тотлебен приказал перенести лагерь русских в достаточное отдаление от нашего лагеря и под страхом смертной казни запретил русским солдатам общаться с нашими воинами. Нас это крайне поразило, и мы терялись в догадках: что сие могло означать? Потом выяснилось, что мои воины начали брататься с русскими солдатами, менять пули и, делая надрезы на руках, смешивали свою кровь. Вам известно, что этот обряд считается священным и что такой побратим считается родным братом. Русским солдатам это объяснили, и когда несколько наших воинов предложили русским солдатам побрататься, они охотно согласились. После этого все наши солдаты пожелали иметь побратимов, и началось повальное братание. Это событие нас так обрадовало, что я уже готов был отпраздновать его пиршеством, отпустив для этого две тысячи ведер вина. Но вышло совеем иное: Тотлебен увидел случайно обряд побратимства и спросил, что это такое. Когда ему объяснили, он рассвирепел и велел перенести лагерь русских и окружить его часовыми.

Что это может означать? Если он замышлял против нас что-нибудь враждебное, тогда его поступок понятен. Но ведь он прибыл сюда как друг наш, и братание наших солдат с русскими его должно было бы радовать.

Не знаю, обидело ли его что-нибудь или по другой причине, но он был очень раздражен. Многим из своих командиров генерал совершенно беспричинно объявил выговор и с нами вел себя достаточно высокомерно. Очень трудно вести с ним беседу через двух переводчиков. Рейнегс заболел брюшным тифом и поэтому не может нам служить. На совете решили завтра утром двинуться через Ташискари и Ацкури.

Вечером, тайно, пришел ко мне майор Ременников и сказал, что русские офицеры недовольны поведением графа. Он неоднократно вел себя недостойно с нами и не меняет своего грубого обхождения. Ременников умолял меня не слушаться советов графа, так как он по своей природе предатель, пришелец из чужой страны, у русских он служит только для своих выгод, а заботиться о грузинах он не будет и подавно. Он рассказал мне ещё многое, нелестное для Тотлебена. Я ему выразил благодарность за сведения».

Тут Дареджан прекратила чтение, так как остальная часть письма касалась её домашних дел и других мелких распоряжений.

В зале вдруг заговорили все вместе. Каждый желал высказаться по поводу услышанного.

Встали со своих мест дамы, одни беседовали группами, другие подходили к царице, поздравляли её с благополучным путешествием царя и хвалили воинское искусство царевича Левана. Их лица сняли радостью так же, как отливали блеском парчовые платья. Особенно радовалась Анна. Когда она услыхала об успехах Бесики, на её щеках выступил густой румянец. Чтобы скрыть волнение, Анна стала нюхать платок, надушенный французскими духами. Оглядевшись кругом, она уверилась, что внимание окружающих было обращено на царицу, и успокоилась.

Все надеялись, что царь в этой войне победит. Такого количества войск, как теперь, никогда не было у Ираклия. В войске союзников было около одиннадцати тысяч человек. Больше вряд ли сможет выставить ахалцихский паша, и победа Ираклия обеспечена. Когда Ахалцихское ханство будет присоединено к Грузии, прекрасный край вернется в лоно отечества.

Иасэ Амилахвари в восторге хлопал себя по колену.

— Вот так и должно быть! В добрый час!

— Это так, но... — Чабуа не разделял восторга Иасэ и в раздумье тер лоб.

— Неужели ты сомневаешься в победе Ираклия? — запальчиво воскликнул Иасэ и обратился к Иоанну Орбелиани: — А ты что скажешь, Иоанн?