— Клянусь Ираклием, что я не вижу повода для сомнений, — ответил Иоанн и провел рукой по усам.

— Не знаю, почему Чабуа хмурится? Словно он из письма царя узнал нечто такое, чего мы не уразумели. Если тебя возмущает нахальство графа, то будь покоен: Ираклий объезжал и более норовистых скакунов, чем этот Тотлебен.

— Маленькая туча часто несет сильный град, — ответил Чабуа. — По тону царя заметно, что он недоволен. Если письмо написано сдержанно, это не значит, что там не было сильной грозы.

— Эх, уважаемый, бывает, что гром гремит, а дождя нет. Ты слышал эту пословицу: быки могут бодаться, но если покажется волк, они вместе бросаются на него? В лечебнике Ходжа написано: если у человека от солнечного удара заболит голова, у него начинает учащенно биться сердце, и он способен наговорить много злого, но немного погодя, после того как он смочит голову холодной водой и боль пройдет, у него меняется настроение. Может быть, и этому человеку, приехавшему из чужих краев, ударило в голову весеннее солнце, и если у него сегодня плохое настроение, то завтра оно может измениться.

— Правду говоришь ты, мой Иасэ, — сказал с улыбкой Теймураз Цицишвили, затем обратился к Чабуа: — Почему сокрушаешь ты нам сердце, не лучше ли предаться веселью, когда царь так удачно ведет это большое дело?

— «Радость чувствовать приятней, испытав сперва беду», прекрасно сказал Руставели, — ответил Чабуа, встал и направился к Анне.

Анна в группе женщин была увлечена веселой беседой и чему-то от души смеялась. При приближении Чабуа дамы смолкли.

— Анна, если вы собираетесь вернуться домой, я вас провожу, пойдемте вместе, — сказал Чабуа Анне и нахмурился: он злился на дам, потому что они избегали его общества. В каком бы веселом настроении ни были дамы, достаточно было появиться Чабуа, как веселье прекращалось.

Анна переглянулась с собеседницами и нехотя встала. Ей хотелось побыть ещё во дворце, но она не решалась отказать Чабуа.

— Конечно, иду, — ответила Анна, — Хорошо, что вы напомнили мне, а то я чуть не забыла о Димитрии.

Она попрощалась со всеми и поспешила к дверям, у которых её ждали Чабуа и Майя.

Все трое покинули дворец и через западные ворота вышли на Авлабарскую площадь.

Солнце уже садилось и мечами лучей пронзало разорванные облака. По пыльной дороге со скрипом ехали арбы с пшеницей. Купол церкви Мелика устремлялся ввысь, словно желая утонуть в небе.

Они пошли по улице, тянувшейся вдоль садов, и направились к Метехскому мосту. Анна и Майя перешептывались. Приподняв по обыкновению плечо, Чабуа медленно шагал рядом и в узких проходах предупредительно пропускал их вперед. Чабуа остановился только у Метехского моста и вдруг, словно отвечая самому себе, громко сказал:

— С царем обязательно что-то случится!

Удивленная Анна взглянула на него и спросила:

— Что вы хотите этим сказать, Чабуа?

— Вот чувствую, что с царем что-то случится. Всемогущий бог, избавь нас от беды!

Чабуа снял шапку и перекрестился.

Дамы невольно тоже перекрестились.

От Кизляра до Моздока шла однообразная и утомительная дорога по необъятным степным просторам.

Полулежа в кибитке, подполковник Чоглоков развлекался тем, что строил в своем воображении воздушные замки.

Не напрасно он отправился добровольцем на Кавказ. Он должен начать победное шествие от южной окраины империи до севера. Покинув Петербург незаметным подполковником, он должен туда вернуться прославленным полководцем...

И наиболее подходящим местом для такого предприятия Чоглокову показался Кавказ, где воевал знаменитый полководец, царь Ираклий, который был союзником России. Возле такого человека всегда представится возможность отличиться.

Испросив разрешения поехать добровольцем на Кавказ, Чоглоков собрал все свои драгоценности, до десяти тысяч деньгами и с целым штатом слуг отправился в Грузию. Он хотел произвести внушительное впечатление на губернаторов и военных лиц тех глухих провинций, через которые ему приходилось следовать, чтобы на обратном пути его уже встречали как триумфатора.

Но пока что путешествие оказалось таким длительным и скучным, что у Чоглокова остыл первоначальный жар.

И когда из Кизляра он направился в Моздок, то подумывал уже о том, не вернуться ли обратно. Ему теперь казалось благоразумнее находиться в Петербурге при дворе и постепенно добиваться положения и влияния. Это было вернее, чем затеряться в чужой стране и вдобавок рисковать жизнью. Приближенная к царице фрейлина могла дать ему больше, чем выигранное сражение.

Подполковник Чоглоков приуныл.

Проезжая мимо какого-то постоялого двора, Чоглоков приказал кучеру заехать туда, чтобы накормить лошадей и дать им отдых.

Кучер взмахнул кнутом, и вскоре экипаж, громыхая, въехал во двор.

Чоглоков ленивой походкой направился к дому. В дверях с ним столкнулся незнакомый офицер в гусарской форме.

Оба приветствовали друг друга, отдав честь.

— Подполковник Ратиев, имею честь, — представился незнакомец.

— Ах, Ратиев? Неужели? Я многое слыхал о вас. И не здесь, в дороге, а в Петербурге, — сказал Чоглоков, бегло оглядев нового знакомого.

Ратиев был среднего роста и крепкого телосложения. Нос с горбинкой выдавал его грузинское происхождение. А смелое выражение лица и острый взгляд подтверждали, что это человек решительного характера. Помятый, выцветший мундир и поношенные сапоги доказывали, что ему лагерная жизнь в привычку. Всем своим видом Ратиев резко отличался от Чоглокова — щеголя, завсегдатая салонов.

— Много похвальною о вас рассказывал мне генерал Медем, — продолжал, улыбаясь, Чоглоков. — Вы, оказывается, в прошлом году отличились на Кубани.

— Э, об этом даже говорить не стоит. Откуда изволите ехать и куда? Кроме того, разрешите узнать, с кем имею честь беседовать?

— Чоглоков, Наум Николаевич. Еду из Петербурга и направляюсь к грузинскому царю.

— Значит, мы с вами попутчики.

— Как, и вы туда? — воскликнул Чоглоков.

— Я к Тотлебену. Я должен был вести ему на подмогу целый полк, а вышло так, что удалось собрать всего человек пятьсот.

Чоглоков очень обрадовался, что его спутником оказался такой испытанный боевой офицер. Он пригласил его вместе отобедать. И пока хозяйка, толстенькая босая женщина, накрывала на стол, новые знакомые, покуривая из длинных трубок, завязали дружескую беседу. Вскоре появилась и свита Чоглокова.

— Кто они такие? — спросил слегка удивленный Ратиев.

— Моя личная свита, князь, — ответил с самодовольной улыбкой Чоглоков, видя, что многолюдство свиты произвело впечатление на Ратиева.

Чоглокова сопровождали: переводчик Назаров, фельдшер, камердинер, повар, два егеря, шесть гусаров и несколько слуг — мужчины и женщины.

Назаров сейчас же, без приглашения, подсел к столу, представился Ратиеву и, как только узнал, что тот грузин, обнял и расцеловал его.

— Милый, значит, ты грузин? — спросил он Ратиева по-грузински. — Как только я встречаю кого-нибудь из наших, сердце у меня так начинает биться, что готово из груди выпрыгнуть...

— Ты как к нему попал? — улыбаясь, спросил его Ратиев.

— Знаешь, кто он такой? О, большой человек, клянусь. Говорят, что он имеет право на престолонаследье. Рескрипт царицы у него в кармане. Он столько везет с собой денег и имущества, что может купить целое царство. До Астрахани, где я служил, дошли слухи, что Тотлебен там, в Грузии, что-то путает. Офицеры пишут, что это божье наказанье служить у него. Тотлебен не знает русского языка, а самих русских не считает за людей. А Чоглоков рассказывает, что его в Грузию послали с особым поручением.

— В самом деле? — усомнился Ратиев. — Если это так, то очень хорошо. Тотлебена и вправду следует одернуть. В Моздок и Астрахань он сообщает очень нехорошие вещи о царе Ираклий. Как-то Медем сказал мне: «Не знал я, что грузинский царь такой деспот». Я спросил, откуда у него такие сведения. Медем ответил, что ему об этом писал Тотлебен. Оказывается, с царем враждует все дворянство, а население якобы умоляет Тотлебена арестовать Ираклия и привести грузинский народ к присяге русской императрице.