— Молчим.

— Пусть будет так. Ну, прощай!

Чоглоков ушел. А Львова охватило раздумье. Попробовал писать, но получилось нескладно. И он никак не мог подавить все возрастающую тревогу. Львов лег на войлочную подстилку, заложил руку под голову и стал размышлять. «Не донести ли о заговоре Тотлебену? А они, может быть, действительно арестуют графа. Потом? Потом, вероятно, обратятся к войску с воззванием и сделают Чоглокова верховодцем, как близкого ко двору человека. Но, может быть, Тотлебен уже знает о заговоре? Он арестует всех участников, и Чоглоков на допросе может сказать, что Львов знал о заговоре. И тогда, как там ни оправдывайся, Львов, пожалуйте вместе с заговорщиками в Сибирь...»

«Нет, я сейчас же должен обо всем сообщить графу, — решил Львов. — Потом, может быть, будет уже поздно».

Он вскочил и застегнул мундир.

По дороге к Тотлебену Львов встретил Рейнегса, который торопился, видимо, туда же.

— Что случилось, доктор? — крикнул Львов. — Почему вы так спешите?

Рейнегс вздрогнул, словно его поймали на месте преступления, но, увидя Львова, подавил смущение и спокойно его приветствовал:

— A-а, это вы, капитан, добрый вечер!

«Кажется, и он узнал о заговоре, — подумал Львов. — Почему он нёсся так стремительно к Тотлебену?»

— Что случилось? — повторил Львов свой вопрос.

— Ничего... Ничего особенного. Хочу повидать графа. И вы к нему?

— Да.

— Он в своей палатке? — спросил Рейнегс, прикидываясь несведущим простаком.

— В своей. Пойдемте вместе.

Рейнегс хотел остаться с Тотлебеном наедине, и его никак не устраивало присутствие Львова.

«Этот дворцовый интриган, видимо, разнюхал что-то, — гадал Рейнегс, — и, вероятно, попытается у меня что-нибудь выпытать. Нет, голубчик, ты ещё молод, коготки не отросли. Ничего ты у меня не узнаешь».

Они заглянули в палатку Тотлебена. Граф сидел в расстегнутом мундире у стола и при свече читал какую-то бумагу. Увидев Львова и Рейнегса, он положил бумагу на стол и пригласил их зайти.

— Уехал Салават? — спросил он Рейнегса.

— Уехать-то уехал, но... — со вздохом покачал головой Рейнегс.

— Не тревожьтесь. Вы можете считать, что он уже привез то, что ему поручили, — успокоил его Тотлебен. Затем обратился к Львову: — Ну, капитан, что вы мне скажете нового?

— Ваше превосходительство, у меня к вам экстренное дело, и — он посмотрел на Рейнегса — мне бы хотелось побеседовать с вами с глазу на глаз.

Тотлебен с некоторым удивлением взглянул на Львова, потом глазами указал Рейнегсу на выход. Тот нехотя покинул палатку.

— Можете спать спокойно! — крикнул ему вдогонку Тотлебен. — Завтра утром я сообщу вам обо всем.

— Нет, ваше превосходительство, — ответил Рейнегс, — я лучше подожду Салавата на аванпостах. Я не успокоюсь до тех пор, пока...

— Хорошо, хорошо, — прервал его Тотлебен, — буду ждать вас с Салаватом вместе.

Рейнегс вышел.

— Я слушаю вас, капитан, — сказал Тотлебен Львову. — Садитесь вот тут, на постель.

Львов сел и с дрожью в голосе рассказал все, что он узнал от Чоглокова. Тотлебен слушал молча. Выражение его лица не менялось.

Когда Львов кончил свое донесение, генерал некоторое время молчал, пристально глядя на пламя свечи, которое моментами распластывалось и трепетало, как бабочка.

— Я вам очень благодарен, капитан, — медленно сказал Тотлебен. — Благодарю вас за преданность, но я уже в курсе событий...

Он взял со стола бумагу и протянул Львову.

— Что это, ваше превосходительство?

— Приказ об аресте заговорщиков. Майор Ременников, поручик Дегралье и остальные будут арестованы этой же ночью. Благодаря бдительности и преданности майора Жолубова и Карпа преступный замысел заблаговременно обнаружен. Но и вам я очень благодарен, капитан.

— Что вы, генерал! Это была моя обязанность как солдата. Едва я узнал об этой гнусной затее, как сейчас же поспешил к вам.

— И Чоглокова арестую вместе с ними, несмотря на то, что он имеет при дворе сильных покровителей.

— Чоглоков уверяет, что он третье лицо в империи после императрицы и престолонаследника, — улыбаясь, сказал Львов, — Неужели этому можно поверить, ваше превосходительство?

— Это, конечно, абсурд, но при дворе ему покровительствуют несколько влиятельных лиц.

— Быть может, лучше не арестовывать пока Чоглокова, ваше превосходительство? Если у него на самом деле...

— Это ничего не значит, — прервал Тотлебен. — Я не боюсь его покровителей. Хотя, впрочем, посмотрим... Раз главари будут у меня в руках, он неопасен.

На дворе послышался какой-то шум. Потом в палатку вбежал Рейнегс, тяжело дыша.

— Что случилось? — спросил встревоженный Тотлебен.

— Ваше превосходительство, лошадь Салавата без седока прискакала в лагерь, — еле выговорил Рейнегс и беспомощно опустился на постель.

— Как без седока? А где же всадник?

— Лошадь не умеет говорить, ваше превосходительство.

В грузинском лагере распространился слух, что между царем и генералом Тотлебеном возник разлад.

Войско собралось к пасхальной заутрене. Служба шла в большой палатке из белых полотнищ, которая освещалась множеством свечей и в темноте казалась огромным фонарем. Внутри палатки находился только Ираклий с приближенными, сардары же и воины стояли снаружи у откинутого полога и оттуда слушали богослужение. Заутреня давно уже шла, когда в последних рядах началась тревога.

Мандатур царя, пробившись через толпу, прошел в передние ряды и что-то шепнул Давиду. Тот с удивлением взглянул на мандатура, затем вызвал из палатки царевича Левана, и все трое направились к крепости.

— Он ранен? — спросил Леван мандатура.

— Нет, было вывихнуто плечо, но потом само вправилось. Наш лекарь Турманидзе говорит, что боль пройдет дня через два.

— А преступник?

— Тоже там. Не похож он на русского, азиат, должно быть.

Они миновали подъем и вошли в крепостную башню.

Посреди башни горел огонь. Бесики сидел у очага на низенькой скамье. Его левую руку поддерживал на весу свернутый шёлковый платок.

— Расскажи, расскажи, как все произошло? — с нетерпением обратился к нему Давид.

— Возвращался из Сурами. Ехал рысью. Потом, задумавшись, пустил коня шагом. Вот мысли, должно быть, и помешали мне услышать, как подкрадывается ко мне этот разбойник.

— Какой разбойник? — недоумевая, спросил Леван.

— А вот он там, в углу, — кивнул головой Бесики.

Леван и Давид только теперь заметили связанного калмыка, который, прижавшись к стене, сверкающими, как у волка, глазами глядел на беседующих.

— Вдруг я почувствовал, что петля стиснула мне плечи и сорвала меня с седла, словно я весил не больше воробья. Хорошо еще, что на землю упал плечом. Я потерял сознание и пришел в себя, лишь когда меня поволокли по земле. Петля стянула тело выше локтей. Попробовал встать, но этот нехристь потянул веревку, и я вновь грохнулся на землю. Он соскочил с коня и кинулся ко мне. Я сообразил: ведь ниже локтей руки у меня свободны, выхватил кинжал и перерезал веревку. А когда этот разбойник подскочил ко мне, то напоролся на кинжал. Этого он не ожидал и растерялся. Попытался было убежать, но я ударил его кинжалом плашмя, он струсил и упал на колени. Я приказал ему встать и погнал перед собой, наведя на пего пистолет. Но в дороге плечо мое так разболелось, что я чуть не упал в обморок. Наконец мы подошли к реке. Наши воины купали лошадей, они и помогли мне, а то я не добрел бы сюда.

— Повезло тебе, Бесики, ловко ты спасся! — сказал Давид и обратился по-русски к калмыку: — Говоришь по-русски?

— Говорю мала-мала, — ответил Салават.

— Почему напал на него?

— Генерал велел задержать, я не смел ослушаться.

— Сам генерал?

— Да.

— Больше он ничего не приказал?

— Ничего. Сказал задержи, а если не сдастся... — Салават запнулся и замолчал.

— Понятно и без слов, — сказал Давид.

— Что же делать с пленником? — спросил Бесики.