Часто вспоминались Ираклию слова учителя: «...здесь колыбель нашей страны».

«Ах, если бы Иасэ был жив и находился тут», — подумал Ираклий и обернулся.

Ближе всех стояли к нему Леван и Бесики. Ираклий улыбнулся им.

Леван решил, что отец уже обдумал штурм крепости и его улыбка — залог успеха.

Он восторженно взглянул на родителя и обратился к нему:

— Отец, разреши мне первым идти на приступ.

Ираклий посмотрел на крепость, потом на Левана.

— Крепость мы взять не сможем, — спокойно сказал он. — Сперва надо разгромить войско Гола-паши, а тогда и Ацкури и Ахалцих сдадутся сами: штурмовать крепость — безнадежно.

— А русские пушки?

— Русским пушкам этих стен не разрушить.

Ираклий ничего больше не сказал и направился в свою палатку. За ним последовала свита. На возвышенности остались только Леван и Бесики.

— Слышал, что сказал отец? — воскликнул Леван. — А я думал завтра же водрузить на главной крепостной башне грузинское знамя! Погоди, что это такое? Ты видишь? — указал пальцем Леван. — Русские везут сюда пушки.

На гору медленно взбиралась артиллерия Тотлебена. Бомбардиры вели под уздцы лошадей, которые с трудом тащили тяжелые пушки на высоких колесах. Солдаты криками понукали коней.

Вскоре появился и офицер. Заметив в сумерках Левана и Бесики, он крикнул:

— Кто здесь?

— Царевич и царский мдиванбег, — ответил Бесики на ломаном русском языке.

— Царевич? — удивленно переспросил офицер и, подойдя ближе, узнал Левана. — Ваша светлость, Леван Ираклиевич, разрешите мне установить на этой горе артиллерию.

— О чем он говорит? — спросил Леван у Бесики.

— Он просит разрешения установить здесь пушки.

— Пусть устанавливает — это его дело. Но спроси его, смогут ли эти пушки разбить крепостные стены?

Бесики перевел офицеру вопрос Левана, но тот ответил уклончиво:

— Это зависит от того, насколько крепки стены и как велика наша настойчивость.

— Значит, Тотлебен решил взять крепость?

— Разумеется, затем мы и пришли сюда.

Орудия втащили на гору. Утомленные лошади тяжело дышали. Офицер приказал тотчас же установить пушки и определил место для каждой батареи. Двенадцатифунтовые пушки поставили в ряд на горе, а трехфунтовые «единороги» продвинули дальше и установили на склонах.

Леван и Бесики с любопытством смотрели на действия солдат, которые безмолвно и точно выполняли приказы начальников. Одну из пушек установили близ Левана и Бесики. Пожилой, с висящими седыми усами старший бомбардир басистым голосом отдавал приказания. Он проверил установку пушки, затем взглянул на крепость. Уже смеркалось, и Ацкурская крепость обрисовывалась в небе черным силуэтом.

— Ладно, наведем завтра утром, — проговорил бомбардир, — только ничего из этого не выйдет.

— Что ты сказал? — спросил Бесики, который хорошо расслышал слова бомбардира.

— Не выйдет ничего, ваше... — бомбардир запнулся, не зная, как обратиться к Бесики, — ваша светлость, — сказал он наконец. — Где это слыхано, чтобы двенадцатифунтовыми ядрами сокрушать такие стены? Этими ядрами можно разнести только деревянные башни, траншеи и землянки. Для такой крепости нужна тяжелая осадная артиллерия.

Пораженный Бесики перевел Левану слова бомбардира.

— Тогда к чему же вы готовитесь? — спросил Бесики.

— Будем палить, — смеясь, ответил тот. — Может, запугаем турок: они ведь трусливы как зайцы.

Леван и Бесики направились в лагерь. Ими овладела грусть. Они осторожно шагали в темноте по каменистым отрогам горы. То здесь, то там пылали костры. Пламя костра освещало дым, который прядями хлопка вился во мраке.

Как только рассвело, раздались пушечные выстрелы. Лежавший у потухшего костра Бесики вскочил и огляделся. Воины, собравшись в кучу, смотрели в ту сторону, откуда доносился гром русских пушек.

Батареи стреляли по очереди. В каждой из них было по три пушки, и когда приближалась очередь последней батареи, первая снова была подготовлена бомбардирами к стрельбе. Взмахом сабли офицер подавал сигнал, и тотчас же из пушек вылетали белые клубы дыма и раздавался тяжелый грохот.

Грузины с восхищением следили за пальбой и кричали:

— Так им!

— Угодил как раз в цель!

— Ещё им, еше, дорогие...

Грохот пушек не смолкал, и грузинское войско все больше воодушевлялось. Воины не находили себе места. Достаточно было бросить клич, и все они с шашками наголо кинулись бы в бой.

Но Ираклий не разделял общего восторга. В эту ночь он настойчиво советовал Тотлебену оставить у Ацкурской крепости лишь небольшой отряд для осады, а с остальным войском немедленно двинуться к Ахалциху. Грузины были расположены к юго-востоку от Ацкури, на склонах ущелья, ведущего к Рокити. Русские части стояли севернее. Они могли быстро миновать мост и начать наступление в сторону Ахалциха. К тому времени, когда русская пехота приблизится к Ахалциху, кавалерия Ираклия, обойдя Рокити, успела бы подойти туда же. Начинать осаду Ацкурской крепости — бесполезно. Артиллерия не в силах разрушить стены. Союзное войско падет духом, провиант кончится, и поражение неминуемо. Но Тотлебен упрямо возражал. По его мнению, ветхие стены Ацкурской крепости не выдержат и одного залпа. В течение получаса стены будут разрушены и крепость взята штурмом. В ней они найдут уйму провианта. А затем можно продолжать поход.

Как ни пытался Ираклий доказать Тотлебену, что его план неосуществим, тот упрямо стоял на своем, и царь ушел, ни в чем с ним не столковавшись.

Как только утром начался артиллерийский обстрел, Ираклий в подзорную трубу стал следить за его результатами. Бомбардиры, видно, были хорошими наводчиками, так как ядра точно попадали в цель. За короткий промежуток времени более двухсот ядер ударилось в стены крепости, но не выбили из них ни одного камня. Ядра отскакивали от стен, как орешки.

Грузины вскоре убедились, что обстрел нс дает никаких результатов, и возбуждение их быстро остыло. Уже не было слышно веселых восклицаний, только изредка воины недоуменно обращались друг к другу:

— Не рушится, проклятая стена!

— Подождем, может быть, она поддастся... — успокаивали другие.

— И ждать нечего! Сколько ни кидай в амбар орехами, не разворотишь!

Неожиданно русские прекратили стрельбу. Наступила тишина. Все стали смотреть на вершину горы. Русские налаживали постромки, впрягали лошадей и увозили пушки за балку.

— Что же это, — они уходят? — воскликнул кто-то. Войско зашумело. Побежали разузнать, что случилось.

Моуравов заволновался. Чувствуя неладное, он послал казака в ставку Тотлебена узнать, в чем дело.

Волнение в войске все усиливалось.

Между зубцами крепости показались делибаши, кричавшие грузинам:

— Эй, донгуз!.. Урус гедир![3]

Крики и шум росли. К палатке царя подскакал всадник. Соскочив с лошади и опустившись перед царем на колено, он прерывающимся голосом доложил:

— Государь! Русское войско ушло!

— Ушло? — с удивлением повторил Ираклий. — Откуда ты знаешь?

— Я стоял на посту у дороги, где мне было приказано. Русские стали сниматься со стоянок ещё рано утром, но, поскольку артиллерия продолжала стрелять, я решил, что войско идет в обход крепости. Когда же они стали увозить и пушки, я догадался, что они уходят совсем. В долине не осталось ни одного русского.

Известие об уходе войск Тотлебена молниеносно распространилось по всему лагерю. Поднялся невероятный шум и гам. Все стали укладываться и седлать лошадей. Послышались крики:

— Мы погибли!..

— Русское войско бежало...

— Предали нас туркам...

— Надо спасаться!..

В переполохе не заметили, как турки открыли крепостные ворота, и пятьсот всадников напали на расположившийся у крепости отряд грузин. Взяв в плен семьдесят человек, турки увели их в крепость. Спасшиеся воины кинулись в лагерь, сея панику. Началось бегство.

Сардары не знали, что предпринять. Угрозы не действовали, их голоса тонули в шуме и криках. Давид вскочил на коня. В сопровождении минбашей он погнался за беглецами, пытаясь вернуть их в лагерь.