Леван, опустившись на колено, с поникшей головой, стоял над раненым седовласым хевсуром.

— Передайте нашим, — угасающим голосом говорил старик, — пусть вспоминают обо мне... почтут память боевой песней... Выройте могилу в родной земле...

Хевсур хотел ещё что-то сказать, но голос пресекся.... На его застывшем лице запечатлелось такое выражение, словно он собирается что-то досказать.

Леван достал из-за пазухи шелковый платок и прикрыл лицо война.

Воины не помнили, чтобы царь был когда-либо так разгневан, как в этот день. Даже старые ратники, побывавшие с Ираклием в Афганистане и Индии, не видели его таким.

Войско, пройдя милю, остановилось в Тихревской роще. Сюда постепенно собирались рассеявшиеся беглецы. Сотня гудамакарских хевсур, которую послал вперед Ираклий, чтоб останавливать малодушных, стояла в конце поля, около ущелья. Но сейчас она стала ненужной. Смятение и растерянность прошли, а отставшие ратники принесли радостную весть: они видели своими глазами, как хевсуры обратили в бегство янычар. Это известие ободрило воинов. Они стали просить минбашей вести их в бой. В это время показался Ираклий в сопровождении Давида и своего эскорта из семи хевсур. Он проехал мимо выстроившегося войска и таким взором обвел воинов, что многие задрожали от страха.

Царский знаменосец Гогия Фатрели, не выдержав этого взгляда, крепко стиснул древко знамени и медленно опустился на колени. Воины последовали его примеру.

— Встань, Гогия! — спокойно обратился Ираклий к знаменосцу, потом, взглянув на войско, вдруг прогремел гневным голосом: — Встаньте!

Он сошел с коня, бросив поводья, сиял царский халат, надетый поверх чохи, и бросил его на землю.

— Я вам больше не царь. Для стада требуется только пастух и собака. До нынешнего дня я думал, что препоясан мечом и в руках держу царский скипетр, но ныне я убедился, что мой меч — это палка, скипетр — свирель и что мои великие предки оставили мне не подданных, а овечью отару. Уходите и расскажите старикам отцам и седым матерям, как вы бежали из родной земли, орошенной кровью наших предков! А мне, чем переносить такой позор, лучше всего явиться к ахалцихскому паше, стать перед ним на колени и умолять его дать мне место водоноса.

Опустив головы, воины слушали царя, стараясь не встретиться с ним глазами. Чем резче говорил Ираклий, тем ниже склоняли головы воины, и скоро все войско, как мусульмане на молитве, пало ниц перед царем.

Давид и Иасэ Эристави подняли царский халат. К ним подошли другие сардары, и все просили Ираклия вновь в него облачиться.

Но тот отстегнул и саблю.

— Вот вам и моя сабля, — обратился Ираклий к сардарам. — Мы одного племени, и, видно, я тоже не достоин носить саблю... Трусам повадно якшаться с трусами, чтите и меня таким же.

— Прости, царь! — воскликнул Дугаба.

И эти два слова, словно выкрикнул их один голос, прогремели над войском:

— Прости, царь!

Дугаба поднял голову и посмотрел в глаза Ираклию.

— Я состарился, служа тебе, царь, разреши мне сказать слово.

— Мы с тобой бились в Афганистане, ты первым взошел на Кандаарскую башню, — обратился к нему царь. — Тогда мы служили шаху и все же никогда не отступали перед врагом. Теперь же мы дожили до того, что не можем отстоять родной земли! Лучше умереть нам с тобой, Дугаба, чем пережить такой позор.

Дугаба расправил плечи, окинул взором войско, потом взглянул на Ираклия, приложил руку к сердцу, поклонился и сказал:

— Царь, пусть отсохнет у меня правая рука, если я когда-нибудь заступлюсь за труса; трус достоин смерти, но...

Дугаба смолк и, словно ища слова, приложил руку к губам.

Все слушали, затаив дыхание.

— ...Но, царь, мы всегда сражались с неприятелем, не надеясь на чужую помощь, и побеждали врага. Теперь, увидев русское войско, его дисциплину, ружья со штыками, мы подумали, что, если турки будут даже многочисленнее пчел, все равно мы их победим. Не так ли, ребята? — обратился к воинам Дугаба.

— Так, так, конечно! — дружно отозвались воины.

— Увидев, что русские нас обманули, воины растерялись и дрогнули. Не от трусости! Если человек обопрется о стену и она повалится, разве он не пошатнется, а может быть, даже упадет, но тотчас же снова встанет на ноги. Так случилось и с нами, царь, и за это не гневайся. Правду я говорю? — вновь обратился Дугаба к воинам.

— Верно говоришь, сущую правду! — грянули в ответ воины, а стоявшие в задних рядах крикнули: — Это вина русских!

Молодой, безусый воин, показав рукой на казаков, стоявших с Моуравовым в стороне, завопил:

— Вот чья вина, зарубим их! — и обналеил саблю.

— Бей их! — подхватили остальные; воины выхватили сабли, готовясь броситься на казаков.

Но в это время послышался топот коней и веселые восклицания. Все невольно оглянулись в ту сторону и увидели отряд хевсур, скакавших к лагерю; среди них было и несколько русских.

Отряд остановился перед царем. Царевич Леван, Бесики и три русских офицера подошли к Ираклию.

При виде русских у царя блеснула надежда. Он подумал, что Георгию удалось переупрямить Тотлебена и тот послал этих офицеров с каким-нибудь поручением.

Но Леван разрушил эту надежду. Он сказал:

— Эти три офицера с шестьюдесятью казаками перешли к нам. Они поклялись, что будут сражаться вместе с нами, и говорят, что предпочитают умереть в рядах войск Ираклия, чем покрыть себя позором, оставаясь с Тотлебеном.

Царь обнял каждого из офицеров, поблагодарил за преданность и обратился к войску:

— Вы видите — русские тут неповинны, изменил нам генерал, и он за это поплатится. А теперь вы должны доказать, что достойны воинского звания, и пока вы этого не докажете на деле, я не облекусь в царскую одежду, ибо считаю себя недостойным её носить. И не возражайте мне. Сардар Давид, прикажи войску готовиться в путь. Пусть накормят коней, увяжут поклажу. А ты, Бесики, найди нам подходящее место: я хочу устроить совещание, созвав сардаров и пригласив господина Моуравова.

Бесики быстро нашел удобное место и приказал слугам разостлать бурки.

Ираклий пригласил сардаров, Моуравова и русских офицеров.

— Для каждого из нас ясно, — начал Ираклий, — что мы находимся между двух огней. Если мы выберемся отсюда благополучно, это будет чудо. У Ацкури нас не пропустят янычары. Они теперь, должно быть, уже оправились от поражения, и если даже не выйдут из крепости, то все равно могут в узком проходе обстрелять нас ружейным огнём. Если мы все же прорвемся и последуем за Тотлебеном, наше положение не улучшится. Он может преградить нам дорогу у крепости Петра, и мы окажемся в полном окружении. Итак, у нас остается единственный надежный путь к отступлению: мы должны перейти Рокитский перевал и, проскользнув по Ахалкалакскому плоскогорью, миновать врага. Если Сафар-паша ведет свое главное войско в Ацкури, мы разминемся с ним... Но если он угадает план нашего отступления и поведет свое войско через Рустави, нас уже ничто не спасет...

В лагере началась какая-то тревога. Ираклий обратился к Соломону Леонидзе:

— Пойди узнай, что там случилось. — Затем Ираклий обратился к Бесики: — Теперь я убедился, что Захария сообщил нам истинную правду. Заслугу твоего отца я никогда не забуду. Как с нами поступил этот изменник, — обратился Ираклий к Моуравову, — заманил в ловушку и предал!

— Царь, разреши мне доложить, — начал Моуравов, — Тотлебен ушел, тут ничего не поделаешь. Я обо всем сообщу императрице, она сурово его накажет. Но теперь нам надо думать о другом. Пока турки придут в себя, мы должны их опередить и напасть на них у Ацкури. При вашем воинском искусстве мы их победим. Императрице мы доложим, что посланный ею генерал — изменник, но что мы остались ей верны и разбили турок. Пусть она сама делает отсюда выводы. Клянусь душой моего отца, она поручит вашему высочеству судить этого генерала-предателя.

Соломон Леонидзе вернулся и доложил царю, что приехал царевич Георгий.