В десять часов утра во дворец явились родственники Давида Орбелиани, которые поднесли Тамаре брачный залог — драгоценные украшения на золотом блюде и серебряный поднос, уставленный разнообразными сладостями. При церемонии поднесения брачного залога присутствовали все придворные вельможи, но самого Ираклия не было, так же как и Дареджан. По правилам, их обязанности должна была выполнять посаженая мать.

Анна встретила посреди зала эджиба, присланного Давидом. Она с волнением ожидала этого утра, так как знала, что Давид избрал своим эджибом Бесики. Каково же было её удивление, когда она увидела перед собой вместо Бесики Манучара Туманишвили. Взяв из его рук блюдо, она тотчас же отошла к Тамаре и стала надевать на неё поднесенные украшения.

— Дай бог тебе счастья, милая Тамара! Я никогда ещё не видела такого великолепного подношения!

И в самом деле, подаркам не было цены. Глаза всех присутствующих были прикованы к ним. Придворные шепотом выражали свое восхищение, когда Анна брала с блюда какую-нибудь вещь и прикрепляла её к платью или к волосам Тамары. Всем хотелось рассмотреть поближе драгоценные украшения, но никто не решался подойти к невесте.

Надев на Тамару все украшения, Анна поставила перед ней на маленьком шестиугольном столике блюдо со сладостями и обратилась к посланцам:

— Передайте господину Давиду, нашему зятю, что мы ждем его к нам сегодня вечером.

Гости поклонились присутствующим и, пятясь к дверям, удалились из зала.

Мужчины проводили их до дверей, а женщины с веселым щебетом окружили Тамару, наперебой поздравляя её с помолвкой и бесцеремонно рассматривая поднесенные ей женихом драгоценные украшения.

Вечером во дворце был новый прием. Гости и хозяева собрались в русском аудиенц-зале, где был накрыт большой стол. Ираклий и Дареджан не присутствовали и на этой «совместной трапезе». Давид должен был сам явиться к ним. Он застал царя и царицу в китайской комнате, получил от них благословение и только после этого направился в празднично убранный зал.

Анна встретила жениха своей племянницы в дверях, поцеловала его в лоб и подвела к Тамаре, которая стояла посреди зала, смущенно опустив голову и покусывая нижнюю губу.

Бриллианты и жемчуга, подаренные ей Давидом, сверкали и переливались на ней.

Дворецкий пригласил гостей к столу. Согласно обычаю, женщины разместились по одну сторону стола, мужчины заняли места против них. Против каждой гостьи сидел муж, отец или какой-нибудь близкий родственник. Это правило всегда строго соблюдалось на пирах. Давида посадили против Тамары. Придворный священник в сане протоиерея благословил трапезу, и ужин начался.

Иоанна Орбелиани выбрали тамадой. После того как было осушено несколько заздравных кубков и гости развеселились, Давида почтительно попросили занять место рядом со своей невестой.

Давид поднялся. Тамара под столом схватила руку Анны и испуганно шепнула ей:

— Боже мой, он идет сюда! Не оставляй меня, Анна, милая!

Анна засмеялась и ответила ей также шепотом:

— Ты с ума сошла! Не съест же он тебя! Что с тобой?

— Не знаю, не знаю... Сердце у меня бьется так, словно собирается выскочить из груди.

Под ободряющими взглядами пирующих Давид, улыбаясь, направился к пустому креслу около Тамары. Когда он сел, его мужественная осанка сразу бросилась всем в глаза. Широкоплечий и стройный, с волнистыми, зачесанными назад кудрями, он выделялся среди дам, одетых в цветные шелка, как тур среди пестреющего яркими цветами горного луга. Он очаровал всех своим свободным, но вместе с тем изысканно-учтивым обращением. В нем не было и следа робости или смущения, обычных в такие торжественные и волнующие для каждого человека дни. Однако никто не ведал, что его рассеянность и некоторое безразличие к происходившему вызывались совершенно посторонними причинами. Давид знал: царь назначил так скоро его свадьбу с Тамарой, чтобы отвлечь всеобщее внимание от напряженного положения, столь неожиданно возникшего в стране. И он, подобно самому Ираклию, старался казаться спокойным и беспечным, хотя все его мысли и все его время полностью посвящались заботам о благе родины. Сегодняшний день не исключение. Он провел его на пушечном дворе, где осматривал печь для плавки металла, горн, в котором должен был составляться сплав, и графитовые ковши. Он проверил также запас меди, олова и готовой бронзы. Давид надеялся отлить за несколько дней не меньше двадцати осадных пушек, но надежды его оказались тщетными. Запас металла был настолько мал, что из него едва ли удастся отлить больше десяти-двенадцати орудий. Кроме того, на выточку стволов, выковку лафетов, делание колес и прочих частей пушек необходимо при недостатке мастеров немалое время. Даже при круглосуточной работе десять пушек могли быть готовы не раньше, чем через три месяца. К тому же, модели, которые имелись в мастерской, давно уже устарели; пушки этого образца не отливались больше ни в России, ни в западноевропейских странах.

Эти непредвиденные затруднения так расстроили Давида, что он забыл и о свадьбе и о самом себе. В полдень он призвал к себе мелика и устабаша цеха кузнецов и приказал им взять на учет весь запас меди, олова и бронзы, имеющийся в городе. Мелик с сомнением покачал головой и в ответ на грозный взгляд Давида осторожно сказал:

— Попытаюсь, ваша светлость, но сомневаюсь, чтобы из этого дела вышло что-нибудь.

— Почему?

— Потому что, как только ваше распоряжение станет известно, мастера припрячут весь имеющийся у них металл.

— Но почему? Мы ведь не грабить их собрались, им будет уплачено за каждый фунт металла!

— Они не поверят. А если мы начнем потихоньку скупать металл, то достаточно будет купить у одного, как остальные тотчас пронюхают, в чем дело, скроют свои запасы, а потом будут выносить медь по золотнику и продавать на вес золота.

— Так вот оно что! Правильно говорят — не жди добра от купца. Что ж, хорошо!.. Ступайте, обойдите всех ремесленников и узнайте, сколько у кого металла, а об остальном позабочусь я сам. Кому надоела жизнь, пусть сразу же зовет священника и причащается...

Мелик и устабаш ушли, а Давид долго ещё не мог успокоиться, настолько разгневала его корыстность ремесленников. Под этим впечатлением он отправился во дворец. Внешне он был ровен, выдержан и приветливо улыбался, в сердце же его бушевал гнев. Каждый раз, как он вспоминал свою беседу с медиком, у него сжимались кулаки.

Опустившись в кресло около Тамары, он долго не мог вспомнить, что должен надеть ей на палец кольцо и вручить осыпанное алмазами золотое яблоко. Анна напомнила ему. Давид осторожно взял руку Тамары в свою. Когда он надевал ей кольцо, в зале наступила глубокая тишина. От прикосновения теплой и нежной руки невесты по телу Давида пробежала дрожь. Только теперь он испытал сладостное чувство счастья. Тамара смело подняла на него свои миндалевидные глаза и улыбнулась. Давид вручил ей золотое яблоко. Они были так заняты друг другом, что забыли обо всем и совершенно не замечали напряженного молчания, царившего за столом. Громкий возглас тамады: «Горько, горько!» — и одобрительные крики остальных вывели молодых из забытья. Давид смущенно отказывался, так как ему было неловко обнять в первый раз свою невесту на людях, но обычай был обязателен, и ни один жених не мог нарушить его.

— Ну-ка, мой Тариэль, обними свою Нестан, — не отставал от него тамада. — «Пусть сплетутся тесно руки и к устам прильнут уста».

— Смелей, Давид!

— «Если холоден любимый, ты ему подай пример». Поцелуй-ка его сама, сестра, не то, видишь, он не решается! — сказал, смеясь, Тамаре Леван.

— Плох тот рыцарь, который испугался женщины! — Кайхосро Авалишвили поднялся со стула, развел руками и устремил на Давида изумленный взгляд, словно спрашивая его, что с ним происходит.

— Довольно, заждались!..

— Целуй невесту, жених!..

— Мы не можем больше ждать!..

Но Давид все ещё был в нерешительности. Наконец женщины потеряли терпение, вскочили с мест и, окружив Давида, стали угрожать, что прогонят его, если он сейчас же не докажет поцелуем свою любовь к Тамаре. Тогда Давид обнял Тамару, наклонился к ней и поцеловал её в висок. В разгар пира Давид незаметно обменялся платком с Тамарой, встал из-за стола и направился к себе домой. По обычаю, он нс имел права оставаться дольше на пиру.