Первым позвал их на ужин в сад Анны царевич Леван. Сад был расположен за городской оградой и примыкал к Сололакской стене. Тут же рядом был большой караван-сарай купца Бежана и зигзагами поднималась в гору Коджорская дорога. Леван пригласил к ужину и других офицеров, тех, которых указал ему Ратиев. Из своих он позвал только молодежь. Ему хотелось попировать в мужской компании, без стеснения, но Анна неожиданно также изъявила желание прийти в сад, и Леван вынужден был пригласить ради неё дам. Вольного, веселого пира не получилось; вечер больше походил на петербургскую ассамблею, чем на грузинское застольное времяпрепровождение. К тому же беседа за столом приняла совершенно неожиданный оборот. Леван и Ратиев, привлекая к себе напряженное внимание гостей, разговорились о русско-грузинских взаимоотношениях. Леван задавал вопросы, а Ратиев давал подробные ответы, попутно объясняя русским офицерам, о чем идет речь.

Чоглоков, который наконец к великой своей радости, был представлен Анне, сидел за столом против нее. Он всячески старался блеснуть высоким происхождением и знанием государственных дел. Вмешавшись в беседу, он принял в ней самое горячее участие, так что Ратиев еле успевал переводить Левану его слова. Увлеченно и настойчиво повторял он перед царевичем свои любимые соображения о необходимости арестовать Тотлебена, соединить русские и грузинские войска и совместными силами двинуться на завоевание Стамбула.

— Ваше высочество, — возбужденно разглагольствовал Чоглоков, — вы представляете себе, какая это сила — пять тысяч солдат русского регулярного войска и с ними десять — пятнадцать тысяч грузинских воинов, если эту армию будет возглавлять царь Ираклий?! Легко предвидеть, как разовьются события. Мы уничтожим Турцию одним ударом и повернем колесо истории. Пусть его величество царь Ираклий совершенно не заботится о том, что арест Тотлебена будто бы явится нарушением прерогатив российской императрицы. Тотлебен в настоящее время находится во владениях царя Ираклия и обязан признавать над собой суверенитет грузинского царя.

— Но кто возьмется арестовать Тотлебена? — спросил Леван. — Если это попытаются сделать грузины, то дело кончится столкновением. Все это не так просто, как вам кажется.

— Арест Тотлебена я беру на себя, ваше высочество, — сказал Ратиев. — Я прибуду с моими гусарами в лагерь, и не успеет он оглянуться, как будет уже под стражей.

— А войско?

— Не беспокойтесь и об этом, ваше высочество. Я арестую одновременно с ним человек пять офицеров, а остальные перейдут на нашу сторону. Тотлебен завел у себя в отряде такие порядки, что от него уходят не только офицеры, но разбегаются и солдаты. Часть из них, как вы знаете, пришла в Тбилиси вместе с святейшим католикосом, другие бегут в грузинские деревни, где их охотно принимают на работу грузинские помещики, у которых не хватает людей для обработки земли. Было бы только соизволение царя Ираклия, и тогда все русское войско с радостью встанет под его высокую руку. Разве можно, ваше высочество, хотя бы на мгновение задумываться, имея такие возможности? — говорил Чоглоков. — Поверьте, это было бы роковой ошибкой!

— Хорошо, — сказал наконец Леван, — я доложу все это государю, а пока давайте пировать, а то наши дамы совсем соскучились. Ну-ка, музыканты, теперь ваша очередь...

Музыканты, которые сидели за отдельным столом, стали настраивать свои инструменты.

Вдруг из темноты появился Бесики, который направился к пирующим и, отыскав среди них Левана, подошел к нему. Гости встретили поэта шумом и веселыми возгласами. Леван указал ему место рядом с собой, но Бесики не сел и протянул царевичу какую-то свернутую бумагу.

— Что это такое? — спросил Леван, бросив на свиток рассеянный взгляд. — Садись-ка лучше сюда, что наш пир без тебя?

— К сожалению, я не могу остаться... Боюсь, что я и вам испорчу веселье. Государь требует вас к себе.

— Как, сейчас же, немедленно? Что случилось? — нахмурился Леван.

— Прочтите эту бумагу — и все узнаете.

Леван взял свиток из его рук, развернул его и стал читать при свете поднесенного слугой фонаря. Через минуту он взволнованно вскочил.

— Так! Но это — грузинский перевод. Где же русский оригинал?

— Что это такое, Леван? — встревоженно спросила Анна.

— Манифест от имени её величества всемилостивейшей государыни императрицы.

— Манифест? Прочти нам скорее, пожалуйста! — Анна в нетерпении встала из-за стола.

Гости последовали за ней. По нахмуренному лицу Левана видно было, что манифест не содержит в себе ничего приятного. Все молча ждали, чтобы Леван огласил его. Анна бросила на Бесики вопросительный взгляд, но тот показал глазами на Левана и стал шептаться с Соломоном Леонидзе. У тою от удивления вытянулось лицо. Не спрашивая разрешения Левана, он торопливо покинул сад и побежал во дворец. Леван начал читать вслух:

— «Тот, кто доставит изменников Ратиева, Чоглокова и Дегралье живыми в русский имперский корпус, находящийся под командой графа Тотлебена, получит в награду тысячу золотых. За доставку указанных преступников в корпус мертвыми будет выдана награда в тысячу рублей наличными деньгами. Вышепоименованные лица виновны в государственной измене. Они являются бунтовщиками как против высочайшей особы императрицы, так и против всей Российской державы и принятого под высочайшее покровительство царя Ираклия и рода его. Те, которые присоединятся к указанным бунтовщикам или окажут им содействие, будут также считаться виновными в измене и подвергнутся достойному наказанию. Подписал командующий российскими имперскими войсками в Грузии генерал граф Тотлебен».

Леван свернул бумагу, отдал её Бесики и взглянул на Ратиева, который, наклонившись к Чоглокову, переводил ему содержание манифеста.

— Что вы скажете? — спросил он.

Ратиев выпрямился, пожал плечами и сказал:

— Что мы можем сказать, ваше высочество? Если верить Тотлебену, то мы изменили не только русской императрице, но и царю Ираклию. Прикажите арестовать нас, так как этот манифест, должно быть, уже разослан генералом по всей Грузии, и может случиться...

— Погодите! — Глаза Левана сверкнули гневом: он был способен вспыхивать сразу, как и его отец. — Продолжайте веселиться, я пойду к государю. Тетушка, поручаю вам наших гостей. Не давайте нашим друзьям, господам офицерам, предаваться чувству печали и уныния. Тамадой стола назначаю господина Ратиева. Пойдем, Бесики!

Леван подал знак рукой слугам, почтительно стоявшим неподалеку. Слуги тотчас же зажгли факелы и пошли впереди царевича по спуску, освещая ему путь. Бесики едва успел бросить на Анну мимолетный взгляд и тотчас последовал за царевичем.

Хотя Анна попыталась пересилить себя и развеселить гостей, за столом царило тягостное молчание. Напрасно старалась она завязать общий разговор, обращаясь то к Ратиеву, то к Чоглокову, напрасно заставляла дам петь — все её старания были тщетны. Веселье исчезло и не возвращалось; единственным предметом разговора был манифест Тотлебена.

Чоглокову не сиделось на месте. Он то вставал и прогуливался взад и вперед по аллее, то подсаживался к Ратиеву и взволнованно шептался с ним.

— Каков негодяй, а? — говорил он. — Он обвиняет нас в измене Ираклию, чтобы восстановить против нас грузин!

— Ну, так что же?

— Неужели не понимаешь? Ведь это только мы с тобой знаем, кто настоящий изменник, а народу неизвестно! Теперь мы должны ожидать предательской пули из-за каждого угла. Для бедного человека тысяча золотых — огромное богатство. Если ему скажут, чтобы он стрелял в предателя, что его остановит?

Ратиев ничего не ответил.

— Он может таким же точно образом издать манифест с призывом к убийству царя Ираклия! — продолжал Чоглоков, — Назначит награду в десять тысяч золотых... Неужели царь не догадается? Ах, надо было нам самим пойти к царю и объяснить ему... Знаешь, что... давай уйдем отсюда! Мне кажется, я здесь задыхаюсь! К тому же похоже, что собирается гроза. Скажи её светлости Анне Теймуразовне...