— Что? Как? — закричали вдруг со всех сторон. — Как он сказал? — Вельможи окружили крестьянку.

— «Ираклий, говорит, ещё не добыл себе царства, когда я стал твоим господином», — повторила женщина, испуганно озираясь: она была встревожена волнением, которое вызвали её слова.

— Ты не выдумываешь? — задыхаясь от волнения, воскликнул Иоанн и ударил себя рукой по лбу. — Неужели он так и сказал?

— Так и сказал, клянусь моими детьми!

— Может быть, ты сама все это сочинила?

— Нет, клянусь жизнью государя! Это точные слова моего господина Иесе.

Непочтительный отзыв о государе со стороны такого высокого сановника, как судья Иесе, был чудовищным поступком не только в эти напряженные дни, когда Ираклий мог заподозрить каждого своего подданного в измене, но и в самые спокойные времена, когда в стране царили мир и благополучие.

Слова Иесе содержали оскорбительный намек. Выходило, что Ираклий не наследовал престол по-закону, а присвоил его. Мало того, дерзко высказанная мысль судьи Иесе подвергала сомнению самую незыблемость царской власти.

— Выходит, значит, что нашему государю пришлось добывать себе царство! О чем он думал, этот Иесе? — возмущенно воскликнул Иоанн. — Что за дерзость!

Рамаз попытался заступиться за судью и упрекнул Иоанна за то, что тот поверил наговорам первой попавшейся деревенской бабы. Может быть, Иесе не говорил ничего подобного. Нельзя же по простому доносу губить вельможу, взысканного царской милостью.

И, понизив голос, шепнул на ухо Иоанну:

— Завтра и нас с тобой могут оговорить перед царем. Этак в Грузии скоро не останется ни одного человека, который бы не был в опале!

— Рассказ этой бабы все равно дойдет до государя. Не погибать же из-за Иесе! — огрызнулся Иоанн, откинул разрезные рукава и снова принялся восклицать: — Так и сказал? Как у него только язык повернулся?

В приемную вошел Бесики, который объявил о прибытии государя. Он окинул взглядом ожидающих и уже собирался вызывать вельмож по очереди согласно их рангам, как Иоанн показал ему на крестьянку.

— Прежде допусти к государю эту женщину, — сказал он. — Пусть подаст свое прошение.

Когда же Бесики увел женщину в кабинет, мдиванбег проговорил про себя, но так, чтобы всем было слышно:

— Пусть сама скажет государю то, что ей нужно, а то ещё Иесе обвинит кого-нибудь из нас, что мы донесли на него.

Когда Бесики ввел в кабинет просительницу, Ираклий был занят чтением накопившихся писем и докладов. Бесики взял у крестьянки из рук прошение и положил на стол перед царем. Ираклий, сдвинув брови, взглянул на бумагу, потом повернулся, поднял голову и посмотрел поверх очков на женщину, которая опустилась на колени в дверях.

— Кто это? Чего ей надо? — спросил он Бесики.

— Она из Гавази, государь. С прошением.

— А, знаю, — вспомнил Ираклий и обратился к женщине: — Я же даровал тебе указ. Чего ещё тебе нужно?

— Да продлит господь вашу жизнь, государь! Иесе отобрал у меня указ и сказал: «Я стал твоим господином раньше, чем наш государь добыл себе царство».

— Постой, постой! — Ираклий взял перо и записал: «Я стал твоим господином раньше, чем наш государь добыл себе царство». — Дальше?

— «И государь не может тебя у меня отнять».

— «Не может отнять», — повторил Ираклий, усмехнулся, отложил написанное в сторону и сказал женщине: — Хорошо, ступай, не бойся, никто тебя пальцем не посмеет тронуть.

Проговорив эти слова, Ираклий снова склонился над бумагами. Бесики замахал руками на просительницу, чтобы она быстрее убиралась прочь.

Ираклий был погружен в чтение какой-то бумаги. Бесики украдкой взглянул через его плечо. Это было анонимное письмо — донос на Дегралье.

— Кто ещё хочет меня видеть? — спросил Ираклий, не прерывая чтения.

— Мдиванбеги Иоанн, Рамаз и Горджасп, горийский градоначальник Георгий Бабалашвили, цхинвальский управляющий Иесе, начальник мандатуров Глаха Цицишвили...

— Впусти начальника мандатуров, — прервал его Ираклий. — Впрочем, нет, не надо звать его сюда, сам передай ему мой приказ: господина Чоглокова и этого, как его зовут, — справился с бумагой Ираклий, — поручика Карла Дегралье повелеваю взять под стражу и заключить в башню Нарикальской крепости. Всех остальных попроси пожаловать вечером.

Бесики это неожиданное решение поразило как громом. Он не двигался с места и остолбенело глядел на Ираклия, который спокойно поправил очки и вновь занялся бумагами.

Против царского дворца, в глубине площади, стоял двухэтажный дворец Давида Орбелиани. Широкий балкон второго этажа, подпертый каменными колоннами, выходил на площадь. Узорчатые перила балкона и покрытые резьбой деревянные столбы были увиты глициниями. Каждое лето над балконом опускался занавес из зеленых листьев, пестреющих лиловыми гроздьями цветущих глициний.

Переселившись к мужу, царевна Тамара тотчас же начала обставлять мебелью и украшать дворец Орбелиани по своему вкусу. Пол и стены в комнатах были покрыты дорогими коврами, на окнах она повесила кружевные занавески, тахту забросала подушками и веранду превратила в уютный уголок, где охотнее всего собирались и гости и домашние.

Чоглоков особенно восхищался этой удивительно тихой верандой, восточное убранство которой было ему очень по вкусу. Он был частым гостем у Давида.

Тамара некоторое время совсем не выходила к гостям, и на веранде собирались одни мужчины. Лишь когда стало известно, что Иулон выздоровел и Ираклий возвратился в большой дворец, у неё отлегло от сердца, и она впервые появилась среди мужчин на веранде.

Давид был занят беседой с Чоглоковым, когда Тамара, шелестя шелковым платьем, вышла на балкон и присела рядом с ними.

— Слава богу! — сказал Чоглоков с улыбкой, увидев Тамару. — Наконец-то вы решились выйти к нам, а то сидели взаперти, как монахиня. Мы совсем соскучились без вас!

— Надеюсь, я не помешала вашей беседе? У вас нет никаких секретов? — спросила Тамара.

— Какие там секреты! Мы беседовали о государе. Он сегодня вернулся во дворец и, надеюсь, наконец прикажет нам взяться за дела. Очень уж долго я пребываю в праздности, злоупотребляя вашим гостеприимством.

Давид увидел на площади Анну, которая в сопровождении двух придворных дам направлялась к их дому, и сказал жене:

— Вон твоя тетушка! Она идет к нам.

— Неужели? — Тамара вскочила, раздвинула густую листву глициний и посмотрела на улицу. Увидев Анну, она в восторге забила в ладоши и побежала её встречать.

Мужчины тоже поднялись и пошли следом за ней. В первый раз после свадьбы Тамары Анна посетила её в доме Давида. Приветствиям и взаимным упрекам не было конца.

— Постой, не души меня, девочка моя! Дай-ка я посмотрю, как ты хозяйничаешь в своем новом доме, — со смехом сказала Анна и огляделась кругом. — Ну Вот видите! Я так и знала! — сказала она Давиду. — Ваших комнат не узнать — так она их украсила. А вы не цените женщин!

— Как же не ценим, ваша светлость! Разве не за них мы жертвуем собой в битвах, сражаясь с врагом? Кого нам любить и лелеять, если не вас? — ответил Давид.

Анна захотела осмотреть все комнаты. Приказав своим спутницам занимать мужчин, она завладела Тамарой и обошла весь дворец. Она осмотрела каждый уголок, все проверила, спустилась на задний двор, заглянула в помещение прислуги, в пекарню, кухню, кладовые и даже в псарню, конюшни и амбары.

— Некоторые люди думают, — сказала Анна, — что поскольку слуги принадлежат к низшему сословию, их можно держать в грязи и в лохмотьях. Это вовсе не так. И помещение и одежда прислуги должны быть такими же опрятными и свежими, как господские. Если моя служанка по меньшей мере десять раз на дню не вымоет руки с мылом, я её убью.

Тамара слушала тетку с вниманием. По тону и по выражению лица Анны было видно, что она очень довольна хозяйственными способностями племянницы.

Обойдя весь дворец, Анна и Тамара вернулись на веранду. Здесь они застали уже новых гостей: поручика Дегралье и минбаша Кайхосро Мурванишвили. Эти офицеры, вместе с Чоглоковым, беседовали с Давидом, по-видимому, на весьма деловые темы, так как не обращали никакого внимания на дам, которые скучали, сидя неподвижно на тахте. При виде Анны и Тамары все вскочили и почтительно их приветствовали.