— Что мне сказать, госпожа? — сняв шапку, начал старик. — Служил я вам всю жизнь верой и правдой, спину не разгибал, но сбежал. Каюсь, сбежал. Селить нас обратно в эти места — все равно, что сажать дерево в пустыне. Нет у нас ничего...

— Земли у меня вдоволь, — сказала Анна.

— Земли много, я знаю, но землю пахать надо. Вы же не будете нам сбавлять оброк, земля тут малоурожайная, и запахивать нужно втрое больше, чем в Кахетии. А чем пахать, где волы? Имели бы мы хотя бы по паре волов на двор. Сами знаете, чтобы целину поднять, не меньше двенадцати пар нужно. А у нас не то что волов, но и баранов нет, ни коров, ни даже кур. Лесов тут нет. Чтобы съездить за деревом для сохи или для ярма, нужно два дня потратить. Но это ещё ничего. Беда в том, что у нас нет и зернышка для посева.

— Зерна мы дадим, — сказала Анна. — У меня его много — только вы не ленитесь. Сейчас займитесь покосами, видите, какая тут трава растет и какие луга хорошие! Будете пасти мой скот и за это получите десятую с приплода. Через год у вас своя скотина будет. Чего ещё хотите?

— Это хорошее дело, — сказал в нерешительности старик, — золотые слова. — Он оглянулся, ища поддержки, но вдруг встретился с глазами рассвирепевших женщин и осекся.

Женщины почувствовали, что разговор принимал нежелательный для них оборот. Они надеялись выпросить у Анны разрешение поселиться в Кахетии, а не здесь, где жизнь им осточертела, и, когда увидели, что на все доводы у Анны находился ответ, опять завопили. Пожилая женщина выскочила вперед и оттащила от Анны старика, ругая и проклиная его:

— Ты что, согласен здесь селиться? Не быть этому! — гневно крикнула она и затем обратилась к Анне: — Не гневайся на меня, госпожа! Двенадцать детей вырастила здесь я, а ни одного у меня не осталось. Все они похищены и проданы в рабство. Теперь у меня единственный мальчик, я хочу его вырастить, чтоб он закрыл мне глаза, когда я умру. Там, в Кахетии, мы не одну треть урожая, а всю половину платили князю, но я готова платить две трети, лишь бы не видеть больше того горя, что мне пришлось испытать здесь двенадцать раз. Ты мать, ты должна понять меня. Смилуйся над нами, выпроси землю у своего брата в Телави или около Тбилиси. И посели нас там. Будем служить тебе, будем молиться за тебя...

— Подожди, мать, — сказала Анна, — слушай меня. Ты думаешь, что враг туда не придет? Здесь будешь жить или около Тбилиси — все равно, он и там вас разыщет. Я хочу поселить вас не в одиночку, а вместе в большом селе, где есть надежная крепость и проживает до тысячи душ людей. Я объединяю десять деревень в одну, потому что грабители не осмеливаются вторгаться в большие селения. Понятно это тебе?

— Понятно, как не понимать, дай бог вам долгой жизни! Однако отпусти нас обратно. Окажите такую милость, поселите нас в Кахетии.

— Сил никаких нет с вами говорить! — возмутилась

Анна. — Вы упрямы, как ишаки. По закону я должна вас всех жестоко наказать и бросить в подземелье за побег, а вместо того я вам предлагаю свободу.

— А что ж, и бросьте нас в тюрьму, там лучше, хоть отдохнём немного, — заплакала одна из женщин, — а если умрем там, ещё лучше, может, на том свете обретем покой...

Босой и загорелый мальчик с черными, как уголь, глазами подбежал к женщине и, прильнув к ней, уставился на Анну злыми глазами.

— Темная ты, — грозно прикрикнул на женщину есаул, — упрямая и невежливая! Ты что — с соседкой говоришь или с царской сестрой?

Мальчик вдруг оставил мать, подбежал к есаулу и, подпрыгнув, ударил его кулачком в щеку. Это рассмешило всех. Женщина бросилась за сыном, чтобы наказать его за дерзкий поступок, но тот пустился наутек, успев оглянуться на есаула и пригрозить ему кулаком. Есаул тоже рассмеялся, ибо не подобало мужчине обижаться на ребенка.

— Пустое все это, — обратился он к крестьянам, — у вас всегда такой обычай: раз вас не наказали, да не бросили в сырые ямы, вы тотчас же начинаете попрошайничать. Вместо того чтобы сказать спасибо её светлости за милостивое обхождение, вы просите то, что вам не положено ни богом, ни законом. Ну, а если так, то мы бросим вас в подземелье, потом сами будете просить, чтобы вас поселили хотя бы на край света...

— Мы что, мы разве против того, чтобы служить госпоже? — послышались нерешительные голоса. — Мы требуем законного обхождения.

— Эх, что и говорить, — крикнула из задних рядов какая-то женщина, — законы тоже ими писаны! Ведите нас, куда хотите, везде одинаковый ад.

Анна распорядилась, чтобы крестьян поселили в Дманиси, обещав им скоро навестить их и, если кому-либо понадобится помощь, помочь всем, чем может.

Крестьяне, понурив головы, начали собирать свой скарб, а Анна вернулась в замок. Увидев, что она не смогла сломить упрямства крестьян, которых пришлось силой водворять в её поместья, она обиделась на них, но больше досадовала на себя, не достигнув того, чего добивалась: чтобы крестьяне, после разговоров с ней, раскаялись и с благодарной радостью приняли её предложение. Она не могла успокоиться до тех пор, пока не вернулся Бесики, при виде которого у неё сразу отлегло от сердца.

Незаметно летело время. Лето входило в свои права, наступил зной. Днем уже трудно было выходить из дому. Бесики изредка ходил на охоту, но больше сидел в своей башенной комнате, где царила благодатная прохлада. Он проводил дни, валяясь на тахте и читая книги, а иногда писал стихи.

Анна часто приходила к нему, но в такое время, когда её не могли заметить. Большей частью это бывало после полудня, когда слуги и прочая челядь укрывались от зноя в своих помещениях. В эти часы посторонний человек мог бы подумать, что замок погружен в глубокий сон.

Анна проходила по тайному ходу, соединявшему дом с башней, и неожиданно, никем не замеченная, появлялась перед Бесики.

Эти посещения были для Бесики источником постоянной тревоги. Он предчувствовал, что тайна его отношений с Анной будет когда-нибудь раскрыта и гнев Ираклия падет на его голову. Ничто не спасло бы тогда Бесики от смерти.

Ему все ещё казалось, что, кроме Гульвардис, никто не знает о его любви; поэтому он был очень сдержан и осторожен.

Но чем осторожнее был Бесики, тем беззаботнее вела себя Анна. Она всем своим поведением выдавала себя: наряжалась, белилась, сурьмила ресницы и брови, заплетала волосы в тонкие косички или в толстую косу, которой обвивала шею, или же длинными локонами обрамляла свое белое лицо. Платья она меняла ежедневно. Прислужницы с утра до ночи возились с её нарядами.

Когда Бесики возвращался с охоты, она выходила навстречу ему из замка, а потом звала из деревни парней и девушек, плясунов и плясуний, устраивала хороводы и вообще всячески старалась развлечь своего возлюбленного.

Больного своего мужа она совсем забросила. За Димитрием ходили Гульвардис и две дворовые девушки. У расслабленного старика тряслось все тело, он целыми днями брюзжал и бранился.

Гульвардис так надоело ухаживать за ним, что она не раз молила бога избавить и его и окружающих от мучений и «принять, наконец, его грешную душу».

В середине лета к Анне приехал управляющий. Он извинился за опоздание, сославшись на колотье в боку. Хотя Анне и было в чем упрекнуть Росаба, она успокоила его и постаралась избавиться от него как можно скорее. Коротко расспросив о делах, она дала ему кое-какие поручения и отослала прочь. Перед отъездом управляющий сказал Анне, что в Тандзию прибыл гонец от государя и привез приказ: всем царским чиновникам, где бы они ни находились, явиться ко двору.

Вечером, когда Бесики вернулся с охоты, Анна, после некоторого колебания, сказала ему, что государь требует к себе всех своих чиновников.

Бесики вздохнул с облегчением. Безрассудное поведение Анны и её пылкие ласки постепенно охладили его чувство. Узнав о приказе государя, он тотчас же стал собираться.

Анна уговаривала его остаться, убеждала, что у государя много слуг, что его отсутствия никто не заметит, что и без него Ираклий справится с делами, но юноша твердо стоял на своем: приказ есть приказ, нужно ехать.