— Разве я сам не стремлюсь быть с тобой? Но я не имею на это права. Все явятся к царю, одного меня не будет. Пусть обо мне сейчас и не вспомнят. Но ведь позднее, когда я приеду, государь спросит, где я был, и я не смогу солгать...

— Ну так что же?

— Если кто-нибудь, из вражды ко мне, хотя бы намекнет о нашей любви, царь поймет, почему я не подчинился приказу. А ты же знаешь, как он грозен и неумолим!

— Останься хоть на две недели, — молила Анна. — Не такой уж длинный срок, чтобы там хватились тебя!

— Нет!

— Как, а на две недели не хочешь задержаться? — обиделась Анна.

Она молча вышла из комнаты и весь вечер не подходила к возлюбленному. Горькие мысли теснилась у неё в голове: ревность вновь терзала ее.

«Не любит он меня! — думала Анна. — Нет, не любит! Он молод, сердце его стремится к другой. Но пока я жива, не уступлю его никому! Поеду с ним, заодно навещу брата, взгляну на внучку! Да, да, это я хорошо придумала!»

Анну так обрадовала эта неожиданная мысль, что она и нс задумалась о препятствиях. Конечно, было неудобно оставлять больного мужа, конечно, предстоял тяжелый и долгий путь. Но не все ли равно? Зато она будет с ним, с Бесики!

Вся во власти своей новой мысли, Анна легко примирилась с отъездом Бесики. Утром она спокойно простилась с возлюбленным, даже не проводила его, и тотчас же принялась за сборы. Она собиралась выехать дня через два, после того как начальник крепости соберёт в деревнях триста человек для её свиты.

Такая свита или, вернее, вооруженная охрана была совершенно необходима. Путешествие без охраны было сопряжено с большим риском: на дорогах разбойничали шайки лезгин, и легко было попасть к ним в руки.

Бесики тоже следовало бы взять сопровождающих, но он предпочел путешествовать один. Анна предлагала послать с ним хоть несколько человек, но Бесики отказался. Он решил, что ехать одному безопаснее: во-первых, одного труднее заметить, во-вторых, даже заметив одинокого путника, лезгины заподозрят ловушку и не тронут его. Уже не раз Ираклий ловил горцев на эту удочку: пустив вперед одного всадника, он сам с отрядом скрывался вблизи. Не успевали лезгины окружить свою предполагаемую жертву, как Ираклий вихрем налетал на них и уничтожал всю шайку одним ударом. Наученные горьким опытом, лезгины теперь уже редко преследовали одиноких путников.

В надежде на это Бесики ранним утром беспечно пустился в путь. Отъехав от замка Орбелиани, он с облегчением расправил плечи, словно сбросив с них тяжелую ношу, и радостно окинул взглядом ущелье Машаверы. Солнечные лучи ещё не победили утренней прохлады. Роса ещё не высохла и алмазными слезами сверкала на полевых цветах. Ярко-алым пламенем горели разбросанные по полю маки. Порой среди трав слышался птичий гомон где-то вдали звал подругу перепел.

Бесики ехал шагом. Седло его отягощал объемистый хурджин, да и не стоило с самого начала ехать быстро и утомлять лошадь — путь был далекий. Спешить было нечего, два дня опоздания не имели значения. В его воображении вставал царский дворец в Телави, полный озабоченных, занятых государственными делами придворных, он представлял свои будущие встречи с Леваном и Давидом, вечера, проводимые за пирушкой или в спорах с друзьями, и, увлеченный мечтой, он скоро забыл и об Анне и об её любви.

Когда в Тбилиси появилась чума, Ираклий с двором переехал в селение Ираклисцихе, расположенное в семи верстах от города. Он надеялся, что эпидемия не будет иметь большого распространения и он вскоре получит возможность вернуться в Тбилиси. Однако его надежды не оправдались; с каждым днем вести, приходившие из города, ухудшались: чума охватывала все новые и новые районы. Через несколько дней она появилась и в Ираклисцихе. Пришлось покинуть это село и направиться в Телави. В селе Артозани, около самого Телави, царю сообщили, что чума докатилась и до этого города.

Ираклий приказал остановиться в Артозани. Он поставил на всех дорогах стражу, чтобы никто не проник в деревню, и кое-как разместил двор. Он был в отчаянии. Помимо собственной большой семьи и огромной свиты, его сопровождали государственные чиновники с семьями и слугами и, кроме того, множество верблюдов и лошадей, навьюченных поклажей и провиантом, а разместить все это сборище людей и животных было негде.

Не улучшались и государственные дела. Ираклий писал Тотлебену, прося генерала предать забвению все прошлые недоразумения, и предлагал возобновить совместные военные действия против турок. Моуравов всячески успокаивал Ираклия, уверял его, что благоприятный ответ от Тотлебена не замедлит прийти, но генерал отвечал в таком грубом тоне, что русский посол не решался переводить Ираклию его письма.

Больше всего Ираклий боялся, что Тотлебен уйдет назад в Россию вместе до своими войсками. Стоило притихнувшим на время врагам Грузии прослышать об уходе русских, как они немедленно налетели бы на Грузию со всех сторон, словно стая жадных волков, и обессилевшей стране пришлось бы плохо.

Ираклию сообщили, что ереванский хан изменил ему и заключил союз с турками. Заручившись поддержкой хана, арзрумский сераскир Мустафа собрал большое войско и собрался в поход на Грузию, — так сообщали осведомители. Более того, ереванский хан послал гонцов к персидскому шаху и кубинскому хану, призывая их воспользоваться моментом, поднять меч против Ираклия и уничтожить его.

Усиленно готовились к войне и лезгины. Ираклий получил письмо от аварского князя Мухаммед-Нюсел-хана, который сообщал, что Мамед-хан кумухский настойчиво предлагает ему заключить союз против Грузии. И хотя Мухаммед-Нюсел-хан уверял Ираклия в своей неизменной дружбе, стоило бы ему заметить, что дела грузинского царя пошатнулись, как и дружба и верность были бы забыты. В такое тревожное время нельзя было довериться даже родному брату. Со дня на день ожидал Ираклий также известия об отступничестве ганджинского хана, который пока ещё оставался верен грузинскому царю и чуть ли не ежедневно присылал ему письма и приветы. Ираклий хорошо понимал, что ганджинский хан присылает гонцов только для того, чтобы узнать, как идут дела грузинского царя, и в случае чего вовремя отступиться от него.

Все это очень тревожило Ираклия, и он делал все возможное, чтобы русские войска не покинули Грузию.

Порой ему казалось, что и на русские войска не было больше надежды: слишком уж странно вел себя Тотлебен. Возможно, что наибольшая опасность таилась именно здесь. Давид Орбелиани уверял царя, что, если бы не чума в Тбилиси, Тотлебен обязательно попытался бы взять столицу. Нет худа без добра, — кто знает, быть может, на этот раз чума оказалась спасительной!

В таком напряженном состоянии находились грузинские дела, когда Ираклий в средних числах июля получил донесение о том, что Тотлебен направился в Имеретию. Обрадованный этим известием, Ираклий тотчас же начал собираться в Картли. Он решил отвезти свою семью в Ахалгори, а двор и государственных чиновников разместить в Гори. Здесь он намеревался собрать свои войска для вторичного похода на Ахалцих. Готовясь к переезду, Ираклий особым приказом вызвал ко двору всех разъехавшихся по стране чиновников. Отсутствие их было большой помехой в ведении государственных дел. Царю на каждом шагу нужен был то один, то другой из его приближенных.

Через несколько дней после его приказа начали съезжаться в Артозани те из чиновников, которые оказались поблизости. Их заставляли пройти трехдневный карантин и только после этого допускали в царскую стоянку. Мера эта была введена Ираклием по совету Моуравова. Стража ревностно исполняла этот приказ: кто бы ни был задержан караулом на дороге, даже сам царевич, он должен был в течение положенного срока ждать допуска в деревню; царю при этом сообщали, что прибыл такой-то и ждет распоряжений.

Не было сделано исключения и для Бесики. Когда он, утомленный долгой дорогой, подъехал с несколькими попутчиками к Артозани, стража не пропустила его в селение.

Близился вечер. Широкая тень Гомборского хребта уже покрыла Алазанскую долину. Было жарко. Стражники расположились на траве около дороги. Одни из них с наслаждением пил воду прямо из кувшина. Бесики осадил лошадь.