— Да, я это знаю. Хан и со мною прислал письмо...

О чем же ещё тебе рассказать? Ах да, да вот ещё что: ага Ибреим получил письмо от своего приказчика из Карса. В Карсе распространился слух, будто русский генерал привел с собой двадцать тысяч солдат, а у карсского сераскира всего-то войска человек шестьсот, не больше. Сераскир тотчас отрядил гонца в Стамбул, чтобы ему спешно прислали войск, но надежды его напрасны. В прошлом году и ахалцихский паша и карсский сераскир просили султана прислать им войск, да ничего не вышло. Султан, оказывается, ответил: «Сами управляйтесь со своими делами, а я ни одного человека послать не могу, у меня самого дела плохи». Говорят, турки мрут с голоду, в Стамбуле фунт хлеба стоит два рубля. Вот уже больше года, как ага Ибреим собирается ехать туда, да все боится. Уж у него товар гниет в кладовых, но ничего не поделаешь! Путешествие в Стамбул может ему дорого обойтись! Теперь, кажется, он хочет в Россию поехать. Вот если бы шах поссорился с турками, тогда, без сомнения, дела наши пошли бы лучше. Государь несколько раз изволил сказать, что, если бы ты оправдал его надежды, от тебя давно уже пришли бы приятные вести, потому что тебе было поручено убедить шаха выступить против турок. «Пожалуй, надо было послать к шаху кого-нибудь другого, — говорил государь, — кажется, я ошибся, поручив Бесики такое трудное посольство». А царевич Леван успокаивал государя и уверял его, что выбор был правилен и что ты, конечно, постарался сделать все, что было возможно. То же самое говорили государю и Давид Орбелиани и мдиванбег Рамаз. Один только...

Мамуча вдруг спохватился и замолчал. Он чуть было не проговорился, что Чабуа Орбелиани, ядовито посмеиваясь, говорил государю: «Ну как, многого ли добился от шаха свирельщик? В Иран надо было послать царевича Левана или представителя какого-нибудь знатного рода».

Бесики пристально поглядел на собеседника: он сразу понял то, чего не договорил Мамуча.

— Зато Чабуа, должно быть, чернил меня, не так ли? — улыбаясь, подсказал он правителю дворца.

— Нет, нет, не Чабуа, — смутился Мамуча и растерянно оглянулся, точно собираясь спастись бегством.

— Ну ладно, чего тут скрывать! Чабуа сам ничуть не стесняется и открыто изливает на меня свой яд. Да это и неважно! Скажи лучше, где царевич Леван?

— Левана государь назначил начальником городской крепости. Сейчас он, наверное, на городском валу или в Нарикальской башне. Очень возмужал наш царевич. Женил бы его государь поскорей — очень уж кровь в нем играет. Иной раз до утра не возвращается во дворец — где он ночи проводит, никому не известно. Часто он спит в крепостной башне, там ему, по его приказу, приготовили комнату. Стоит государю уехать из города, как царевича во дворце не увидишь. Он очень обрадуется твоему приезду.

— А где царица?

— Царица изволила уехать на лето в Ахалгори. Она собирается родить. Ах да, кстати, — ведь ты не знаешь! У Давида Орбелиани родился сын.

— А сам Давид здесь? — спросил Бесики с таким видом, точно сейчас же собирался бежать к нему.

— Нет, Давид при государе, но царевна Тамара изволит быть здесь. Она собирается ехать на лето в Телави и ждет возвращения супруга.

— Как ты обрадовал меня, Мамуча! Сейчас же явлюсь к царевне и поздравлю её с рождением сына. Где царевич Георгий?

— Царевич уехал в Сигнахи.

— А мдиванбеги?

— Почти все здесь.

Бесики не терпелось узнать что-нибудь об Анне, но спросить прямо он не осмеливался, а дворецкий ни разу не вспомнил о государевой сестре. Как ни старался Бесики направить беседу по желаемому руслу, Мамуча словно умышленно ни словом не обмолвился о том, что занимало Бесики больше всего. После долгих стараний Бесики наконец прекратил расспросы. Мамуча в свою очередь справился об иранских делах, но Бесики нехотя ответил ему, что расскажет обо всем позднее, и, расставшись с собеседником, отправился навестить царевну Тамару. Когда он переходил площадь, кто-то нагнал его и крепко схватил сзади за плечи. Он оглянулся и увидел перед собой Левана. Молодые люди бросились друг к другу в объятия.

— Дай-ка я погляжу на тебя! — сказал Леван, отступив на шаг. — Ты стал настоящим кизилбашем. Уж не переменил ли ты веру? Где ты пропадал до сих пор, негодник? Государь так разгневался на тебя, что отобрал у тебя должность секретаря и сказал, что сгноит тебя в темнице, если ты ещё задержишься. Ты думаешь, я шучу? Я говорю правду.

— Нечего сказать, доброй вестью ты меня встречаешь, дай тебе бог здоровья! Только этого мне не хватало!

— Не беда! Пока я жив, ничего не бойся!

— Как же ничего не бояться, когда я даже не знаю, где сегодня переночевать.

— Почему так?

— Да ведь государь переселил Анну-ханум во Мцхету, и моя комната...

— Да, да... во дворец тебя не впустят! Это верно. Но это дело можно уладить: пойдешь ко мне, в Нарикальскую башню. У меня там хорошая комната.

— Ты хочешь сразу же засадить меня в тюрьму? — засмеялся Бесики.

— Отчего же в тюрьму? Я и сам часто ночую там. Это такое чудесное место... Весь город виден сверху, как на ладони. Куда ты сейчас собрался? Пойдем ко мне.

— Хочу посетить царевну Тамару, поздравить её с рождением сына.

— Пойдем вместе.

Леван схватил Бесики за руку, и оба быстрыми шагами направились к палатам Давида Орбелиани.

Тамара встретила Бесики со сдержанной улыбкой и попросила его сесть. Бесики с любопытством рассматривал ее, поражаясь происшедшей в ней перемене. Тамару словно подменили. Куда исчезли её юный задор, её звонкий смех и живость её речи? Погасшая, насильственно улыбаясь, глядела Тамара на гостя, и Бесики тщетно старался понять причину такой перемены.

«Что могло с ней случиться? Неужели замужество так странно повлияло на неё? — думал он. — Или, может быть, у неё какое-нибудь горе?»

Разговор не клеился. Тамара вежливо осведомилась у Бесики о поездке и о том, как понравилась ему шахская столица. Занятый своими мыслями, Бесики был рассеян, отвечал неловко и невпопад. Он был настолько угнетен холодным приемом Тамары, что после обычных вежливых расспросов, поздравив царевну с рождением сына, сразу же встал, извинился и собрался уходить. Тамара даже не попыталась его удерживать. Это тоже показалось ему странным. Он низко склонился перед Тамарой и взглядом спросил Левана — идет тот или остается?

Леван сказал Тамаре, что они скоро снова навестят ее, и вместе с Бесики вышел из дому.

— Скажи мне, что случилось с Тамарой? — спросил Бесики. — Можно'подумать, что у неё какое-то горе. Я готов кинуться за царевну в кипящую смолу.

— Поднимемся на башню, и я тебе расскажу.

Они пошли по узкой улице мимо Сионского собора, свернули около бань в проулок и подошли к воротам Нарикальской крепости. При виде Левана стража с низкими поклонами проводила царевича и Бесики к Стамбульской башне.

Леван вызвал слугу, приказал ему подать ужин в башню и повел Бесики вверх по винтовой лестнице.

Леван достал огниво, высек огонь и зажег свечу.

В маленькой комнате не было другой мебели, кроме широкой тахты, но зато пол и стены были сплошь покрыты коврами. В углу были прислонены два или три длинных ружья, над тахтой на стене висели кольчуга и скрещенные сабли.

— Ну, как тебе нравится здесь? — спросил он Бесики, который тотчас же с удовольствием растянулся на тахте.

— Э, осторожно, все перепачкаешь... Сначала изволь отправиться в баню, вымойся и перемени одежду. Нужно же тебе снова стать христианином!

— Конечно, ты прав, — ответил Бесики. — Но скажи мне, прошу тебя, что случилось с царевной?

— Ничего особенного. Повздорила с теткой, с Анной, не знаю даже, из-за чего. Разве не знаешь женщин? Должно быть, поссорились из-за пустяков, но ссора была такая жестокая, что тетушка Анна вот уже неделю сидит, запершись в своих комнатах, и никого к себе не пускает... Что ты вскочил? Ну как — пойдешь в баню или сначала поужинаем?

— Пожалуй, лучше пойду в баню, а тем временем и ужин подадут, — ответил Бесики.