Ираклий смотрел на него, сдвинув брови, и думал совсем о другом. Посылая Бесики, он надеялся восстановить Керим-хана против Турции и, завоевав таким путем расположение императрицы, окончательно укрепить свое положение.

Екатерина должна была, по его расчетам, все военные действия против турок в Закавказье поручить Ираклию и доверить ему командование своими войсками. Вот почему Ираклий наказал Бесики настойчиво советовать Кериму выступить против Турции. Очевидно, юный посол не сумел выполнить это важное поручение, Керим-хан писал Ираклию, что задержал его посла до получения окончательного ответа от султана.

Шах, конечно, лукавил. Он, очевидно, задержал Бесики в Ширазе по совершенно иным соображениям, а своего посла отправил к Ираклию тайно от Бесики, чтобы не дать последнему возможности сообщиться со своим государем. Ираклий был подозрителен от природы; поведение шаха возбудило в нем столь сильные опасения, что он не хотел и слушать соображения Давида и выразил полное согласие с католикосом Антонием, который убеждал его, что гнев императрицы преходящ, а без покровительства России Грузию ожидает то, что случилось уже некогда с Месхетией, превратившейся в турецкий пашалык.

— Разве время прекращать дружбу с Россией сейчас, когда уполномоченный императрицы выказывает такое почтение к государю и снимает с нас обвинение, — добавил Антоний, — и когда сама императрица пишет в своей грамоте, что, если Языков докажет правоту грузинского царя, благосклонное отношение её к Грузии пребудет неизменным. О чем тут ещё раздумывать?

Ираклий повернулся к Давиду:

— Слова его святейшества совершенно справедливы. Я понимаю твое юношеское увлечение, достойный зять мой. Я и не говорю, что ты неправ. Соображения твои правильны, но совет опасен. Поступая по-твоему, нам придется довериться судьбе. Плох тот правитель, который вверяет случаю и удаче будущее своей страны. Поверь мне, гнев императрицы менее опасен, чем полные коварства ласковые речи Керима.

Давид понимал, что спорить с царем бесполезно. От волнения он не мог выговорить ни слова и только молча посмотрел на тестя.

Ираклий ударил в ладоши, вызвал Соломона Леонидзе и вручил ему письмо Керим-хана для передачи Языкову. Он хотел показать уполномоченному императрицы, что ничего не скрывает от него.

Ещё более раздосадованный этим, Давид тотчас же покинул шатер царя и приказал слугам седлать лошадей. Испросив разрешение у государя, он отправился в Тандзию навестить свою беременную супругу.

Бесики провел в Иране почти год. Лишь в средних числах июня 1771 года вернулся он в Тбилиси.

Когда, миновав Телети и поднявшись на холм, он увидел вдали свою родную столицу, его охватило необычайное волнение.

Солнце уже склонилось к западу, весь город, с своими башнями и куполами, с серебристо сверкающей лентой Куры и горделиво высившимся над ней, словно орел на утесе, замком Метехи, был окутан тонкой сетью закатных лучей. На мгновение перед ним встали ужасные картины прошлогодней чумы. Но когда его взор различил занавешенные коврами арбы на Телетской дороге, горожан в высоких шапках и играющих на улице детей, это мирное зрелище сразу заслонило тяжелые воспоминания. Он хлестнул лошадь и пустил её с холма во весь опор.

Подъезжая к баням, он увидел знакомых горожан и, сняв шапку, приветствовал их. Но те не узнавали Бесики и его спутников. Он сам и его свита были одеты в персидские одежды, на головах у них были шапки, обмотанные тюрбанами, а лица у всех были опалены солнцем.

Город уже забыл о бедствиях, принесенных ему чумой. На улицах толпился народ, плоские крыши домов пестрели разноцветными платками нарядных женщин, город был полон обычного, свойственного ему веселого шума. Откуда-то доносились звуки бубна и сазандари, в кузницах стучали тяжелыми молотами кузнецы; сапожники шили обувь, взмахивая вывернутыми наружу кулаками, ткачи у своих станков постукивали ткацкими гребнями, в ватном ряду по-прежнему разливалось «вау... вау...» натянутой, как струна, теребилки.

Бесики улыбался удивленным возгласам горожан, которые доносились до него со всех сторон;

— Ва, кто это такие?

— Разве не видишь? Шахские люди!

— Не шахские, а, кажется, наши.

— Братцы, да ведь это Бесики!

— Кто?

— Клянусь моим счастьем, это он! Бесики, ты ли это? Отвечай, подай голос.

— Это он, это он! Смотрите, он смеется!

Со всех сторон поднялся шум. Ремесленники побросали работу и высыпали на улицы. Бесики весело приветствовал их, называя знакомых по именам.

— Здравствуйте, здравствуйте, Баграт, Пируз, Анания! Ну как вы? Я вижу, все живы, здоровы... Это ты, Кристесия? Как твои дела? А, и Миха-рачинец все ещё здесь! Ты ли это, Иасэ? Как поживаешь? — Бесики соскочил с коня и обнял старого книжника. — Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! А мне все казалось, что я никого больше не увижу! Слава всевышнему, все целы и невредимы!

— Эх, мой Бесики! Много ли нас осталось, — ответил Иасэ. — Только в одном Тбилиси больше четырех тысяч человек унесла проклятая чума! А ты сам как поживаешь? Слава богу, вернулся благополучно. Книги привез? Персидские и арабские книги?

— Как же, мой Иасэ, привез! Такие книги, каких ты и во сне не видал!

Ещё по дороге в Борчало Бесики узнал, что царя нет в Тбилиси. Поэтому он не торопился явиться ко двору. Расставшись с Иасэ, он со всей свитой направился в Сионский собор, попросил священника отслужить молебен по случаю своего благополучного возвращения и лишь после этого пошел во дворец. Здесь он не нашел никого, кроме царского домоправителя Мамучи, который сообщил ему много неприятного. Больше всего Бесики огорчило известие о том, что Ираклий переселил царицу Анну-ханум в Мцхету, отведя ей комнаты в монастыре св. Нины, а палаты её в Метехском замке занял сам.

Таким образом, у Бесики не было теперь в Тбилиси пристанища. Государь, по словам дворецкого, по-видимому, гневался на него. Несколько раз он выражал недовольство тем, что посол его так долго задержался в Иране. Как нож, вонзились в сердце Бесики эти слова; боясь услышать худшее, он оборвал этот разговор и попросил дворецкого не вынуждать его идти в гостиницу, а устроить на ночь во дворце. Потом он стал расспрашивать Мамучу обо всех своих друзьях и знакомых: где они, как живут, что поделывают? Что слышно в городе? Мамуча сообщил ему все новости. Бесики узнал, что русские отозвали из Грузии генерала Тотлебена, а на его место прислали генерала Сухотина, которого государь встретил с большим почетом, — что генерал Тотлебен поссорился не только с имеретинским царем Соломоном, но и со всеми своими офицерами, а потом и с Языковым.

— Кто такой Языков? — спросил Бесики.

— Офицер, присланный русской царицей для расследования здешних дел, — ответил Мамуча. — Он приехал сюда во время твоего отсутствия, расследовал все, что здесь понаделал Тотлебен. В Имеретии этот чертов генерал такое натворил — почище, чем у нас! Только и знал, что грабить. А по отношению к царю Соломону он позволил себе такую дерзость, что ты и не поверишь: обозвал Соломона татарином! Можешь себе представить гнев имеретинского царя! После этого Соломон приказал не подпускать к себе генерала на ружейный выстрел.

— А новый генерал каков?

— Кто? Сухотин? А кто его знает, каков он. Государь послал ему подарки — он не принял. Мотает головой, как упрямая лошадь. Не знаю, как он поладит с нашим государем. Сейчас Сухотин в Имеретии, у царя Соломона. Сдается мне, что один генерал стоит другого. А впрочем, не знаю, что бы тут было, если бы не приехал этот Языков. В апреле государь изволил поехать в Борчало; я был при нем. Вдруг из Имеретии является к государю Языков. Оказывается, в русском лагере получили известие, будто царь Ираклий пригласил к себе турецкого посла и ведет через него переговоры с султаном. Все это, конечно, были выдумки — не турецкий посол, а хан. ганджинский приезжал к государю, молил помочь ему в войне против Гуссейна-хана. Государь успокоил Языкова и посоветовал ему не верить сплетням и наговорам: грузинский царь-де — хозяин своего слова, тайно от союзника ничего не предпримет. После этого государь уехал в Ганджу. Там он и изволит пребывать до сих пор, но скоро — не сегодня-завтра — вернется в Тбилиси. Эриванский хан прислал царю письмо и просил прощенья... Впрочем, это тебе, наверное, известно.