— Что же случилось с Иесе?

— Помнишь, как в прошлом году на него одна крестьянка пожаловалась? Или тебя уже не было здесь?

— Помню.

— Так вот, государь приказал Иесе судиться с ней. Судьями были мдиванбеги Иоанн, Рамаз и Парсадан. Суд был долгий — судили-рядили, а приговора так и не вынесли. В это время в городе появилась чума, все разъехались, и дело Иесе было забыто. Когда государь и двор вернулись в город, делу снова дали ход. По приказу государя у Иесе отобрали все имения и даже выгнали его вон из собственного дома.

— Как — выгнали?

— Очень просто. Пришли мандатуры и выбросили вещи на улицу. Пять ночей Иесе со всей своей семьей провел на улице. Кто бы посмел приютить у себя человека, на которого обрушился гнев государя?.. Даже движимого имущества ему не оставили. Архиепископ Тбилисский сжалился над Иесе и разрешил ему занять пустой амбар недалеко от Сионского собора. Там он и живет сейчас. Видишь, какой был высокий сановник, а в какое положение попал! Вот это называется царская немилость! В сравнении с этим что такое простой выговор?

Это своеобразное утешение только усилило смятение Бесики. Он снова наполнил чашу и, не переводя дыхания, осушил ее. Он вспомнил Александра Амнлахвари, которого встретил в прошлом году около озера Кумиси и который советовал ему уйти от царя Ираклия. Может быть, и в самом деле лучше было уехать в Россию вместе с Чоглоковым и Амилахвари? А может быть, следовало остаться в Иране при царевиче Александре, вместе с ним томиться, тоскуя по утраченной отчизне, мечтать о возвращении в нее, петь в ширазских караван-сараях печальные песни грузинам, затерянным на чужбине, делить с ними их горе и одиночество?.. Сколько было блаженства в этой тоске, в этом стремлении к покинутому дому отцов! А счастье, которое он испытывал сейчас, после возвращения в Тбилиси, таило в себе столько горечи!

И Бесики готов уже был согласиться с теми, кто уверял его, что Ираклий не оценит его верной службы и что, в конце концов, он разделит судьбу своего отца. Тогда Бесики не верил предостерегающим речам, ему казалось, что только враги государя могут говорить так. Но теперь ему все стало представляться в ином свете; он начинал убеждаться, что Ираклий, несмотря на свой мягкий голос и ласковое обращение, был грозен и беспощаден. Царевич Александр говорил Бесики: «Ираклий никогда не забывает, что незаконно завладел царством Картли, и поэтому не доверяет никому. Каждого карталинца он считает своим врагом. Он подозрителен, как всякий узурпатор. Тот, кого однажды оговорили перед Ираклием, не должен ждать от него пощады. В конце концов царь уничтожит его...»

— Ох, выпьем еще, — вздохнул Бесики и мысленно добавил: «Все равно приближается час расплаты».

Вино сделало свое дело. Тоска понемногу заглохла, он перестал думать о грядущих бедах. Он вспомнил об Анне, и ему захотелось тотчас же её увидеть. Теперь он уже ничего и никого не боялся. Как только компания, покинув духан, вошла в дворцовый двор. Бесики попрощался с собутыльниками, которые пошли в комнаты нижнего этажа, быстро взбежал наверх по широкой лестнице и направился к палатам Анны. Кивнув головой встретившему его дворецкому, он прошел в зеркальную галерею. Здесь он остановился перед зеркалом и оглядел себя. Из зеркала на него глядел смуглолицый и черноусый молодой человек в богатой одежде. Бесики провел рукой по своим щегольским усам и вдруг заметил в глубине зеркала неподвижную фигуру женщины с длинными косами и непокрытой головой. Женщина пристально глядела на него.

Он быстро оглянулся. Анна стояла на пороге своей комнаты и улыбалась Бесики еле заметной улыбкой.

После отъезда Бесики в Иран Анна вернулась в свой замок, где провела всю зиму. Весной, когда разбежавшиеся из Тбилиси жители стали возвращаться в город, её тоже потянуло в Тбилиси. Оставив мужа в замке на попечении специально приставленных к нему людей, она в сопровождении свиты отправилась в Тбилиси. Она торопилась в город будто бы для того, чтобы привести в порядок дела, убрать комнаты, а затем уже перевезти туда и мужа; на самом же деле она спешила увидеться с Бесики, который, по её расчетам, должен был уже вернуться из Ирана. Но надежды её не оправдались. Бесики не только не вернулся, но о нем вообще ничего не было известно. Зато царица Дареджан с большим сожалением вернула Анне её внучку и приказала исподволь заняться приготовлениями к свадьбе.

Анико знала теперь столько дворцовых тайн, столько историй о царице Дареджан, о придворных дамах и о сановниках, что целый месяц с утра и до вечера рассказывала их красавице бабушке и все же не могла исчерпать свою сокровищницу.

В ожидании возвращения Бесики Анна со дня на день откладывала свой отъезд в Дманиси. Пришло лето. В Тбилиси наступила сильная жара. Скоро в городе не осталось из знати никого, кроме Анны и Тамары. Тамара ждала возвращения супруга, чтобы тотчас же после этого уехать в Телави; вещи её были уложены, она то и дело высылала курьеров к заставам посмотреть, не едут ли царь и Давид Орбелиани. Это бесконечное ожидание так озлобило ее, что однажды вечером, когда Анна зашла её навестить, она внезапно обрушилась на тетку:

— Любопытно, а ты-то зачем сидишь в городе и не уезжаешь в Дманиси? Может быть, и ты ждешь кого-нибудь?

Анна очень обиделась на бестактность племянницы. Слова Тамары показались ей прозрачным намеком на её отношения с Бесики.

— Да, мне бы давно следовало уехать, — сдержанно ответила она, — но меня задержали покупки... Скоро свадьба Анико. Ты сама хорошо знаешь, сколько хлопот с приданым.

Тамара как-то двусмысленно — так показалось Анне — улыбнулась. Анна вспылила и, нахмурившись, встала, чтобы уйти.

— Куда вы, тетушка? — стала удерживать её Тамара. — Почему вы вдруг заторопились?

— Поделом мне! Снисходя до дружбы с ребенком, выросшим у меня на руках, я должна была ожидать, что мне будет заплачено неблагодарностью...

— Чем я вас так оскорбила? — сказала Тамара, глядя в глаза Анне.

Ей хотелось примириться с теткой, успокоить ее, попросить прощения, но какое-то непонятное злое чувство овладело ею, и она не только не находила слов примирения, но еле сдерживалась, чтобы не сказать какую-нибудь дерзость. ещё до замужества Тамара знала, что происходит с её теткой; она слышала о любви Анны к Бесики и в душе сочувствовала ей. Но это было до замужества, а после него характер Тамары очень изменился. Она утратила свою прежнюю веселость, стала необычайно ревнивой, набожной и строго осуждала всякое проявление женского легкомыслия и кокетства, одним словом, стала ханжой.

Чем больше старалась Тамара успокоиться, тем сильнее овладевало ею злое чувство к Анне. Слово за слово, и дело дошло до резкостей. Тамара позволила себе сказать тетке: «Человек не должен делать того, что ему не подобает». Анне едва не сделалось дурно от этих слов. Неизвестно, до чего дошла бы размолвка, если бы не подоспел вовремя царевич Леван. Он посмотрел на сестру и на тетку: первую пожурил, вторую стал успокаивать ласковыми словами и попытался примирить обеих женщин.

— Чего ради вы ссоритесь, хотел бы я знать! Имений вам не делить, денег — тоже. И это — знатные дамы, близкие родственницы, члены царской семьи!

Анна ничего не ответила Левану и, не медля ни минуты, покинула дом Тамары.

Леван сердито взглянул на сестру и вышел вслед за теткой. Дорогой он всячески старался рассеять Анну. Чтобы развлечь ее, он принялся рассказывать смешные истории и не отставал от тетки, пока не рассмешил ее. Анна как будто успокоилась. Но, как только она осталась одна, тоска снова овладела ею, и она до поздней ночи просидела в молчании у открытого окна. Потом, улегшись в постель, она велела слугам потушить свечи и всю ночь пролежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту. Когда наконец слезы потекли из её сухих глаз, она почувствовала необычайное облегчение, почти блаженство. Она радовалась, что может плакать, сколько хочет, и слез её никто не увидит.