- Да, конечно, граф, мы сейчас подойдем! - ответил Виктор, поправляя фрак. Впервые в жизни он чувствовал себя мышью, пойманной в капкан.

- Вот и чудесно! - воскликнул Монелини, направившись в сторону кабинета. - Следуйте за мной.

Де Вильере с Агнессой проследовали в кабинет графа, замечая вокруг себя любопытных дворян, так же собравшихся на разговор. Мерзкие, жалкие людишки, чье любопытство могло повергнуть любого в состояние ярости и безумной злобы. Королевского прокурора всегда раздражали такие большие сборища, состоящие из господ, целью которых всегда являлось лишь одно - выказывать свою глупость, желая показаться остроумными.

- Я хотел поговорить с вами, мадам и месье, по поводу грядущего будущего! - сказал Монелини, когда все зашли в кабинет. - А что же считается «будущим», господа? - все только вопрошаемо устремили взгляды на него, все, кроме де Вильере. - Будущее, я вам скажу, это революция, некое освободительное пламя, которое народ надеется пронести сквозь мрак нашего времени, дабы изменить мир! Как вы, господа, относитесь к баррикадам?

И тут комнату охватила тишина, ставшая для каждого ответом на странный вопрос, заданный графом, ибо многие из присутствующих ни разу в жизни не встречались с этим явлением, будучи не замешанными в политике. Андре, находившийся среди этих дворян, только тревожно поднял голову, испугавшись, что его рассекретили, и хозяин бала уже знает, кто он такой. Молодой человек впервые примерил на себя совсем другую роль, не революционера, а князя, равного в своем положении всем присутствующим. Тут студент заметил, как на него смотрел королевский прокурор, буквально просверливая взглядом, словно желая угадать, кто скрывался за шелковой тканью темно-зеленой маски. Он немного растерянно начал осматриваться по сторонам, надеясь, что наблюдал представитель власти вовсе не за ним, но, к несчастью, предметом интересов его отца оказался именно он, ибо дама, что стояла рядом, отошла в сторону. Внутренняя паника начала расшатывать нервы Андре, что не могло не отразиться в его глазах, а это, в свою очередь, де Вильере просто обязан был заметить.

- Мне кажется, что баррикады - замечательнейшее зрелище, такое величественное и в то же время страшное, одним словом, грандиозное! - продолжил граф. - Я не могу сказать, что критикую государство и власть, вовсе нет! - он кивнул в сторону королевского прокурора. - Но я уважаю того человека, что затеял переворот, он, воистину, великий!

Эта лесть, летевшая в адрес Андре, баловала его, обжигая огнем величия и желания славы и жизни в веках. Молодой человек сейчас погружался в мечты о том, как изменит Париж, Францию, да что там, весь мир! О, эта юношеская места, в погоне за которой следовало пролить немало людской крови, крови человека, а не дворянина, не знавшего всех тяжестей лишения. Отрываясь от этих мыслей, он бросил взгляд на де Вильере, только теперь заметив возле него Агнессу, смотревшую на графа. Она была прекрасна в серебряных лучах луны, заливающей этим блеском ее алое платье, выделяющееся на фоне черного фрака представителя власти. Студент заметил, как руки его отца легли на талию девушки, заставив ее прижаться спиной к груди мужчины. И хоть сделал Виктор это на полном праве, являясь ее супругом, но разум Андре уже вскипал от возмущения.

- Господа, мне кажется, в венах предводителя, который осмелится начать революцию, будет бурлить благородная кровь! - граф посмотрел на студента, внешне не выдав, что знал, кто скрыт под маской. - Это кровь истинного дворянина, благородного и не способного отнять жизнь даже у младенца! - сквозь толпу он перевел взгляд на представителя власти. - Не так ли, господин де Вильере?

Королевский прокурор поднял взгляд на Монелини, удивленно изогнув бровь. Он отчаянно старался не выдать ту внутреннюю панику, что начала метаться в его разуме, побуждая к безумным действиям. Виктор был не готов к подобному разговору, и тем более к такому вопросу. Его мысли затуманились двумя вопросами: первый - почему граф привел в качестве примера младенца, и второй - с какой стати решил спросить именно его мнения по этому поводу? А не мог ли Монелини знать о том, чей он выкупил дом, и теперь специально шантажировать его, намекая на события, связанные с этим местом? Эти смутные сомнения терзали де Вильере, мешая сосредоточиться на ответе, ибо стоять и молчать он просто не имел права, ведь в углу комнаты стоял Доризе, главный редактор парижской газеты. Это был мужчина невысокого роста, сухого телосложения и любопытного нрава, заставляющего его знать обо всем во Франции.

- Мне просто было бы очень интересно услышать мнение столь уважаемого человека, как вы, господин де Вильере. - Пояснил Монелини.

- Ну, я считаю, что этот человек бесконечно смелый, ибо он осмеивается на безумный поступок, который, возможно, обеспечит ему вечную жизнь на страницах истории Франции. - Он смотрел на Андре, догадываясь, что под маской неизвестного скрывается именно студент. А посему решил долить еще яду лести и похвалы в свой ответ. - Этот человек, бесспорно, герой!

Все начали осыпать де Вильере аплодисментами, не понятно из-за чего решив, что это величайшая речь на тему революции, которую они когда-либо слышали. Виктор не обратил на это внимания, продолжив смотреть на Андре, понявшего, что один человек все-таки рассекретил его, тот человек, что мог, не глядя, догадаться о его присутствии, почувствовав это сердцем, отцовским сердцем, способным, не смотря на всю свою холодность, любить и переживать за ребенка. Молодой человек заметил, как странное желание приблизиться к отцу, обнять его и, положив голову ему на плечо, как маленький ребенок, начать искать у него утешения. Студенту так хотелось высказаться кому-то близкому и понимающему, надеясь на какие-нибудь теплые слова в ответ. Он сам не понимал, почему чувствовал, находясь даже на расстоянии от представителя власти, от него родительскую теплоту, словно луч солнца в пасмурный день, освещающую это мрачное помещение.

- А теперь к другому! - заявил граф. - Надеюсь, слабонервных среди нас нет, ведь в этом доме много лет назад произошло нечто ужасное, способное шокировать любого!

- Что же случилось, граф? - спросил один мужчина.

- Здесь убили ребенка! - монотонно ответил Монелини. - Только представьте: ночь, за окном грохотал гром, лил дождь, а в этом самом доме, возможно, в соседней спальне, на свет появлялся совершенно обычный ребенок, имеющий полное право на жизнь и судьбу! Казалось бы, это прелестнейшая картина, но, поверьте, хватит и одного действия, чтобы испортить ее. Представьте, что отец этого дитя по своим личным причинам схватил его, торопясь, вынес на улицу и опустил в Сену. Вы можете представить себе причину этакой жестокости?

- Как, как вы говорите? Когда убили ребенка? Кто убил? - подбежал к нему Доризе.

Несколько женщин ахнули, чуть не упав в обморок, услышав это заявление дворянина. Де Вильере изменился в лице: теперь на нем не было умилительных отцовский чувств, которые невозможно было спутать с чем-либо другим, взгляд стал напоминать глаза загнанного в угол волка, а брови впервые за несколько лет мрачно сдвинулись, уподобившись форме домика. Он обратил внимание на Монелини, с неким вызовом глядевшим на него, будто твердящим вслух, что знает правду, и при удобном случае раскроет ее всем. Но, ведь правда была не настолько и ужасной, так как ребенок, которого когда-то утопили, был жив и здоров, не считая безумных увлечений революцией и своей мачехой. Пока все дамы выходили из состояния ступора, королевский прокурор стремительно вышел из кабинета, стараясь унять поток дрожи, подкатившей к его телу. Он больше смерти боялся, что кто-нибудь, когда-нибудь узнает о том, что случилось семнадцать лет назад, а теперь сама судьба ухмылялась прямо уму в лицо. Смахивая холодный пот со лба, де Вильере не заметил, как из кабинета, вслед за ним, вышел Андре. Молодой человек уперся плечом в стену и, тяжело вздохнув, сказал:

- Не правда ли чудесный бал, господин королевский прокурор? Вам не по себе? Позвольте спросить, отчего же?