***

Что же можно сказать о Луизе, все это время трепетно надеющейся хотя бы еще раз встретиться с дочерью? Одно можно сказать точно - она, как любая другая мать, лишившаяся своего ребенка, начинала медленно сходить с ума. Женщина сидела в комнате в кресле, пытаясь занять себя чем-нибудь, лишь бы не думать о том, что сейчас могло происходить с Агнессой. Блекло-фиолетовая ткань ее платья сверкала и переливалась различными оттенками сиреневого в бесцветном свете солнца. Темные короткие волосы, казалось, начали покрываться тонкой серебристой сетью седины то ли от скуки, то ли от расставания с дочкой. Глаза же Луизы окончательно потухли. Если раньше в них еще можно было заметить хоть какую-то слабенькую искорку жизни, то теперь не было даже этой живости, ее взгляд был мертв. Впрочем, как и ее сердце, бьющееся из последних сил. А хотя, ради чего оно билось? Ради Монелини? Глупости. Луиза, конечно, любила его, но не так сильно, не так преданно, как Агнессу. За долгие годы разврата и унижения женщина научилась разбираться в истинных чувствах человека, поняв, что лишь одна любовь никогда не погибает - это любовь матери и ребенка.

Луиза пыталась довольствоваться увиденным на балу, стараясь заглушить этим желание увидеть дочь. Она, подобно сумасшедшей, зависимой от опиума, надеялась найти утешенье в каплях мысленного яда, отравляющего жизнь. Женщина вспоминала то, что могла в прошлую ночь увидеть в окне или подсмотреть в замочной скважине. Ее память тщательно возрождала четкий образ дочери: ее внешность, одежду, жесты и поведение. Из увиденного на балу Луиза могла сделать только один вывод - Агнесса изменилась, пусть немного, пусть почти незаметно, но изменилась. Ее материнское сердце чувствовало это легкое изменение, выраженное в совершенно очевидных деталях: взгляд девушки, более огненный, ее улыбка, более раскованная, ее движения и прикосновения к де Вильере, более страстные и смелые. Из-за всего этого несчастная женщина не узнавала в очаровательной супруге королевского прокурора свою дорогую дочку.

- О чем ты думаешь? - отвлек ее Монелини.

- А о чем может думать несчастная мать, лишившаяся ребенка? - чуть ли не плача проговорила она.

- Луиза, ты же видела ее на балу... - граф, казалось, сам не понимал, что говорил. Сказать подобное женщине, потерявшей всякий смысл жизни, было жестоко даже для него.

- Да, видела... - ее голос, сорванный от нахлынувшей волны переживаний, сейчас казался протяжным ревом медведицы, лишившейся медвежонка. - Но то была не моя дочь! Понимаешь, то была не Агнесса! Моя девочка никогда не выглядела, как какая-то роковая демоница, нет! Я хорошо знаю ее... это не она...

- Она. - Монелини сел в кресло напротив женщины. - Поверь, то была Агнесса.

- Нет, я не верю! - Луиза была готова вот-вот упасть в обморок. - Это все де Вильере, он совратил ее! Она сама никогда бы не стала такой!

Холодный ветер бесцеремонно ворвался в комнату, зацепив за собой темные шторы. Прохладный поток воздуха резко ударил в лицо графа, не дав тому позволить скупой слезе заблестеть на глазах. Монелини тоже переживал за Агнессу, тоже мечтал встретиться с ней и заговорить не как с госпожой де Вильере, а как с родной дочерью. Ему уже не первое время снился сон, где все было совсем иначе, где не находилось места ни королевскому прокурору, ни всему дворянскому обществу Парижа. Такие сны были единственным пристанищем его грез, раем, который мог осуществиться, если бы представитель власти сжалился над несчастным моряком и не отправил бы его на каторгу. Каждую ночь, ложась спать, граф представлял, как они: он, Луиза и Агнесса - скромно жили на берегу моря, встречали рассветы, провожали закаты. Как он мог бы наблюдать за счастливым детством своей малышки-дочки, мирно играющейся с куклами. А потом, спустя годы, Эдгар нашел бы ей достойного мужа, достойного, а не де Вильере, любящего поиграть с властью и жизнями других людей! Как бы они тогда были счастливы..., но это были лишь грезы, которые, увы, никогда бы не нашли местечка в реальной жизни.

- Луиза, - обратился к ней Монелини, - хватить ныть! Я знаю одну тайну... одну страшную тайну нашего господина королевского прокурора! И поверь мне, если этот секрет станет известен суду, или того хуже - народу, то де Вильере лишиться не только своего состояния и положения в обществе, но и своей головы!

Он проговаривал каждое слово с нескрываемой злобой и ненавистью к представителю власти, наверняка, представляя себе сцену его разоблачения и казни. Как же ему хотелось видеть стыд и ужас на лице королевского прокурора, старающегося оправдать свои действия. Это, несомненно, была мечта всей его жизни, самая главная, самая трепетная. Увы, месть - это один из самых сладких ядов, когда-либо придуманных человечеством, только он способен полностью утолить непримиримую жажду крови и страданий, желаемых человеку за причиненное «добро». Мир еще не придумал ничего изобретательнее и изощреннее, чем право на причинение боли людям, совершившим какой-нибудь проступок или грех. Человек готов отомстить любому, даже самому Господу, лишь бы избавиться от чувства собственной слабости. Ради исполнения этой низкой идеи, прикрытой благородной причиной, он заходит слишком далеко и только потом, уподобившись зверю и забыв всякие человечные чувства: любовь, доброту, милосердие - осознает свое одиночество. В таком случае вокруг него воцаряется своеобразная пыль, а внутри образуется пустота.

- Что же ты знаешь о нем? - с тенью страха смотрела на дворянина Луиза.

- Наш главный королевский прокурор, дорогая моя, когда-то давно был женат на одной маркизе. - Монелини даже не пытался скрыть в своем взгляде коварную искру рано торжествующей победы. - И, когда она родила ему сына, то де Вильере своими собственными руками утопил этого ребенка!

- Как?

- Не волнуйся, ребенок выжил. - Граф чуть усмехнулся, вспомнив бал. Он заметил, как представитель власти скоро вышел из его кабинета, а вслед за ним исчез и Андре. - Более того, сейчас он планирует революцию, о которой так давно ходят слухи. И де Вильере, похоже, прекрасно знает об этом, только молчит, потому что знает, что последует за такое преступление! Луиза, мы имеем дело с самим исчадием ада, но я нашел его слабость, и если о его падении узнает весь Париж, то нам удастся отомстить за Агнессу. Мы оборвем этому Люциферу крылья, и он уже никогда не взлетит так высоко!

Монелини чуть не зашелся мерзким смехом человека, то ли спятившего, то ли знающего, что делает и, что за это может настичь его. С одной стороны он осознавал, что творит зло, а с другой - лелеял мечту посмеяться над несчастьем своего злейшего врага. Граф, как ему самому казалось, просчитал все ходы, возможные и невозможные, но он забыл об одном, не менее ужасном факте. Де Вильере отправил его на каторгу не из-за ненависти или каких-либо личных причин, а из-за безвыходности своего положения. А Монелини собрался мстить ему уже из-за неприязни и неспособности простить отнятое счастье. Виной всему злоба - чувство, порождающее месть. Многие люди, желающие обрести счастье, никак не могут понять, что для этого не нужно сделать что-то невозможное, надо лишь научиться подавлять эту змею, подговаривающую совершить преступление. Они зависимы от этого, ибо злоба в самые трудные моменты жизни помогает окончательно не пасть духом. В определенной степени это нормально. Но лишь в определенной, а, когда зло начинает брать верх над человеческим разумом, управлять его действиями и решениями, то это не приводит ни к чему хорошему. Если же злость присуща человеку, наделенному властью, то это ведет к мукам народа, несчастных людей, невиновных в своей судьбе. А если это чувство правит всеми: богатыми и бедными, королями и нищими, женщинами и мужчинами - то мир ждет разруха, хаос и зверства, страшнее адских мук.

***

Де Вильере все это время сидел возле Агнессы, нервно посматривал по сторонам, подобно потерявшемуся ребенку, и припадал дрожащими от тревоги губами к ее горячему лбу и бледным щекам. Он целовал супругу, замечая, что все вокруг уподоблялось туману, серому и мрачному, как его жизнь, до появления в ней красавицы. Она спала, мягко обняв его руку и прижав ее к себе, словно маленькая девочка прислоняла к своему чудесному личику плюшевую игрушку медвежонка. Это, и вправду, было самое умилительное зрелище на свете, способное заставить плакать даже ангелов. Рука королевского прокурора, обнимаемая девушкой, была единственной частью его тела, к которой он просто не имел права подпускать конвульсию переживаний. Мужчина не хотел, чтобы она чувствовала его скованную панику, медленно поглощающую разум, будто какая-то заразная болезнь. Он всматривался в черты ее прекрасного личика, как в последний раз, опасаясь, что красавица вот-вот исчезнет, оставив ему после себе лишь яркие воспоминания и море душераздирающей скорби. Де Вильере никак не мог поверить, что хрупкий смысл его жизни был способен погибнуть в любую минуту.