Стук в дверь эхом пробежал по комнате, заставив королевского прокурора вздрогнуть и вновь вернуться к своей печали. Он не сказал ни слова, предполагая, что это могли быть слуги, или Ришар, постоянно вмешивающийся не в свои дела. И, тем не менее, дверь с едва слышным скрипом открылась, и в комнату вошел Этюен.

- Здравствуйте, господин де Вильере! - доктор снял цилиндр, зайдя в комнату.

- Шарль! - королевский прокурор тут же оживился. - Слава Богу! Шарль, наконец-то...

Он буквально подскочил на ноги, аккуратно отняв свою руку у Агнессы, которая, судя по всему, не обратила на это внимания. Этюен внимательно смотрел на Виктора, пытаясь понять, что сейчас происходило в его голове. Де Вильере находился на расстоянии пяти шагов от доктора и всем своим видом старался не выдать внутреннюю панику, бьющуюся в один ритм с сердцем. Его взгляд был, как никогда печален, но при этом не утрачивал своей выразительности. Он тщательно сдерживал дрожь, контролируя каждую клетку своего тела. Трепетало только его дыхание.

- Что же случилось, Виктор? - Этюен взглянул на постель.

В какой-то момент он потерял дар речи, сердце начало стучать чуть-чуть медленнее, но намного сильнее, четче. На постели лежал прекрасный бес, настолько очаровательный, что Шарлю не хотелось даже нарушать тишину, окутывающую его сладкий сон. В ней все было прекрасным: небрежно разбросанные по подушке черные длинные волосы идеально оттеняли бледно-белое личико, изогнутые брови были мертвецки обездвижены, темные густые ресницы даже не дрожали, а алые губы выделялись, подобно каплям свежей крови на снегу. Единственным ужасом сей картины было лишь медленное увядание, предначертанное этой юной девушке. Легкий порыв удивления коснулся Этюена, он часто видел больных и умирающих, но еще никогда не испытывал подобного сожаления. Она, такая молодая и красивая, беспомощно лежала в постели, будто старуха, готовая в любое время распрощаться с жизнью.

- Шарль, - охрипшим от волнения баритоном произнес де Вильере, - умоляю тебя, помоги! Она - это вся моя жизнь!

Он приблизился к доктору и, схватив его за руку, посмотрел прямо ему в лицо. Тот неожиданно столкнулся с самыми неподдельными на свете эмоциями, он впервые увидел самую искуренную тревогу во взгляде представителя власти, человека от которого он этого не ожидал. Королевский прокурор испепелял Этюена обреченными глазами, в которых еще не потухла тусклая надежда на милость Господа. Почему же он сейчас уповал на помощь Всевышнего, если прежде считал подобные мысленные мольбы тратой времени? Ответ прост: человек, загнанный в тупик, из которого невозможно выбраться, ищет чудо везде, только бы оно спасло его от гибели. В данном случае, смерть Агнессы означала одно - смерть самого де Вильере.

***

Королевский прокурор больше часа расхаживал под дверью в спальню, с нетерпением ожидая выхода доктора. Если бы за каждое мучительное мгновение, что безумно сдавливало его сердце, де Вильере повышали бы в должности, то он давно бы уже занял место Господа. Как ему были знакомы такие минуты ожидания, и как они уже начинали надоедать ему! Первый раз представитель власти мучился, ожидая появления на свет сына, а второй - наблюдая за смертью отца. Был, правда, и третий случай, о котором мужчина предпочитал не вспоминать, надеясь забыть его, как стыдливую детскую шалость.

Пять лет назад де Вильере был только назначен на новую должность главного королевского прокурора Франции, а это повышение требовало участия во многих громких делах и присутствия на всех важных судебных заседаниях. Одно такое, самое первое, заседание надолго засело в его памяти, то был суд над женщиной, убившей двоих своих новорожденных детей. Виктор просто не мог ни то что бы смотреть на детоубийцу, он даже не желал слышать ее оправдательные речи. Больше всего его раздражало осознание того, что люди, имеющие детей, столь хрупкие и бесценные подарки жизни, просто не ценят их. Де Вильере так страстно желал, чтобы у него был ребенок, который бы смотрел на мир поистине любопытными и добрыми глазами, пропитанными интересом ко всему существующему. Он не мог и не хотел понять, почему Бог позволяет детям рождаться в тех семьях, где они совсем не нужны, а не в тех, где их так ждут. Почему женщина, для которой ребенок - лишь обуза, стала все-таки матерью, а та, что с трепетом лелеяла мечту о появлении на свет дитя, лишилась этой возможности? Королевский прокурор, привыкший искать везде справедливость, не мог найти ее в этой истории.

- Обвиняемая, - грозно произнес он, - вы признаете свое преступление?

- Нет... нет! Это не я... - женщина, дрожа всем телом, не могла дать толкового объяснения своим действиям. - Клянусь, господин прокурор! Перед Богом клянусь, это не я!

В тот момент Виктора, как молнией ударило, как эта мерзавка вообще смела произносить слово «Бог»? Огонь яростного возмущения вспыхнул в его серых ледяных глазах, доселе выражавших только жажду закона. Он просто не желал присутствовать при этом богохульстве, не способном вытащить преступницу из острых когтей закона. Де Вильере при этом забывал о том, что право на веру - единственное право, которое нельзя отнять у человека, пусть даже совершившего тяжкий грех. Преодолев неприязнь к этому судебному заседанию, он впервые за все время посмотрел на подсудимую. Преступница была невысокая полноватая женщина лет тридцати, с бледно-золотистыми волосами, неаккуратно заплетенными в косу, и с темно-карими безумными глазами. На правой щеке у нее находилась родинка, не большая и не маленькая, средняя. В остальные подробности мужчина не стал всматриваться и тут же отвел свой взгляд на судью.

- Обвиняемая, - твердо произнес де Вильере, - вы хоть понимаете, какое преступление совершили? Вы убили двух детей! Понимаете? Вы отобрали жизнь у детей, беззащитных маленьких людей, имевших такое же право на существование, как и все мы с вами. По-вашему, это не преступление? Я не буду приводить цитаты из библии в качестве обвинений, нет. Ваша честь, - обратился он к судье, - я только напомню всем легенду о Геракле. Есть много версий его жизни, но я напомню вам лишь одну, когда Геракл после своих подвигов женился, и у него родились дети. Тогда движимая завистью Гера наслала на него безумие, заставив жестоко убить своих детей. Осознав, что сотворил, Геракл выколол себе глаза, не в силах видеть собственное преступление. Понимаете, за убийство невинных всегда следует расплата. - Виктор вновь взглянул на обвиняемую. - И вам, мадам, от нее не уйти.

- Но, господин прокурор... - она говорила тихо, боясь что-либо заявить в свою защиту.

- Не смейте меня прерывать! - де Вильере знал, еще немного, и он перейдет на крик. - Мы живем не в средневековье, и не на каком-нибудь отдаленном острове. Мы живем во Франции, стране, где закон есть и должен исполняться! Преступлению не место в нашем обществе, тем более такому жестокому, как убийство. Всякий, убивающий кого-то, губит в первую очередь в себе все человеческие качества! - он не вдумывался в значение произнесенных слов, просто говорил то, что приходило в голову при слове «убийство». - Убить легко, сложно потом пережить все угрызения совести. Я могу представить себе смерть ребенка, это самое кошмарное событие на свете. Поверьте, убить ребенка - это убить свою душу!

Представитель власти замолчал, стараясь унять злость внутри себя и найти силы продолжить обвинение, но что-то ему мешало, какой-то внутренний голос твердил, что такое нельзя усмирить. Его грудь вздымалась из-за тяжелого дыхания, иногда переходящего на уровень скованной дрожи. Де Вильере впервые присутствовал на таком заседании в роли главного королевского прокурора, что добавляло ко всему этому букету возмущения шипы переживания. Он хотел, чтобы все присутствующие поняли, что он относится к этому делу со всей серьезностью. И это ему удалось, все слушатели начали восторженно аплодировать, восхищаясь его речью. Виктор оставался на своем месте, замерев, будто нашкодивший мальчишка, которого разоблачили. Он иногда смотрел на этих людей, не понимая, чему именно они восхищались. Скорее всего, они просто видели в этом заседании не справедливый суд, а развлечение, похожее на оперу, только более завораживающее и интересное. Глупцы! Могли ли они на самом деле понять, что чувствовал мужчина, вновь столкнувшийся со смертью не своих, но все же детей? Конечно же, нет. Слушатели лишь находили в этом развлечение, а он видел в этом самую настоящую жестокость.