- Итак, - вздохнув, начал де Вильере, - Гринье Коли, Ален Бонифре, Люк де Форгиз, Франсуа Матисели, вы все приговорены к смертной казни через повешенье, как организаторы и участники бессмысленного восстания, являвшегося попыткой подорвать королевскую власть.

Произнеся эти слова, Виктор пошатнулся, схватился правой рукой за стоявшую рядом трость и, опираясь на нее, окинул весь зал сонным взглядом. Он смотрел на всех исподлобья, как раненный хищный зверь, загнанный в ловушку и забиваемый насмерть аборигенами. Присутствующие, недоумевая, взглянули на него в ответ, не скрывая желания услышать продолжение его речи. Де Вильере не мог собраться с мыслями, все время перед его глазами появлялся образ умирающего Андре, чье сердце еще билось, мечтая жить. Он представлял, как прямо сейчас перед ним, вместе с этими студентами, так же опустив взгляд и шепча молитву, мог стоять его собственный сын. Мурашки проносились по спине представителя власти, отрезвляя и напоминая о том, что он все еще жив и обязан продолжить зачитывать приговор. Его взор перенесся с присяжных на адвоката, сидевшего в уголку и тихо осматривающего зал. Он молчал, даже и не думая защищать подсудимых, ибо знал, что если и попробует сказать что-то против стороны обвинения, то через несколько дней будет также казнен. Адвокат присутствовал здесь только для того, чтобы у народа не возникло мысли о том, что суд был несправедливым и предвзятым. Его нахождение на заседании являлось лишь формальностью.

- Господа, - собравшись с мыслями, продолжил королевский прокурор, - всем нам известно, что королевская власть всегда стремиться идти навстречу народу, не проливая крови. Вы же, юноши, учинили жестокие расправы с представителями закона и, привлекая на свою сторону мирных жителей, рисковали их жизнями, как пешками в шахматной игре! Вы, молодые люди, не думали о том, что у этих людей были свои семьи, которые потеряв кормильцев, могли пострадать не хуже вас! - наблюдающие оживленно глядели на него, пожирая глазами. Де Вильере знал, что они хотели большей искры в его речи. - Я могу приводить массу примеров из истории и мифологии, дабы подтвердить то, что ваша «революция» - глупая проделка юных мечтателей. Давайте вспомним одного римского императора по имени Гай Юлий Цезарь Август Германик, известного под прозвищем Калигула. Однажды этот правитель объявил войну Посейдону и приказал своим солдатам собраться на берегу моря и начать кидать копья в воду. - По залу пронесся едва слышный смех. - Ответьте мне, молодые люди, чем ваш поступок отличался от его? Вы также безумно поступили, объявив войну королю.

После заседания Виктор находился в своем кабинете, успокаивая себя одной мыслью - он все сделал так, как просил Луи-Филипп, и вскоре его назначат приемником короля. Он сидел за столом и, с вялым интересом изучая старые доносы и другие документы, прокручивал в своей памяти те годы жизни, когда не сходил с ума из-за любви к Агнессе, когда не оплакивал участь сына и когда он даже мечтать не мог о то, что станет королем. Мужчина не замечал, как все вокруг него расплывалось, уподобляясь светлому туману, как его глаза начинали закрываться, и как голова сама падала на стол. Через пару мгновений королевский прокурор уже спал, забывая обо всем на свете и погружаясь в светлое царство Морфея.

В это время в поместье де Вильере еще царила тень траура, коснувшаяся всех: и его, и Агнессы, и слуг. Красавица сидела у окна, читала книгу и с нетерпением ожидала возвращения супруга. Ее черные волосы не были ни заплетены, ни уложены, они лишь спадали с узких хрупких плеч, обрамляя белоснежную кожу и ярко-синее шелковое платье. Изумрудные глаза девушки впервые отражали беспокойство за мужа, разум ее старался отгонять дурные мысли и предположения о том, что могло с ним произойти на заседании. Каких только кошмаров она себе не придумывала, закусывая алую податливую губу. Агнесса боялась за королевского прокурора, вспоминая то, как он вел себя последнюю неделю. Первые два дня он ничего не ел, часами простаивая у гроба сына и упрекая себя в случившимся. На третий день, когда состоялись похороны Андре, он поел только один раз. На четвертый день красавица решила взять все в свои руки и постараться снова привить ему интерес к жизни. После безумной ночи, окруженной развратными стонами, де Вильере немного приободрился, начал замечать возле себя супругу. Виктор перестал отказываться от еды, как маленький обиженный ребенок, к нему вернулся прежний испанский пылкий нрав, требующий страсти, но вместе с этим пришла другая проблема - бессонница.

- Мадам, - в комнату зашла служанка, - к вам граф Монелини.

- Нет! Не пускайте его! - воскликнула Агнесса, подбежав к служанке.

- Что значит «не пускайте», мадам? - по-лисьи улыбаясь, заявил граф и бесцеремонно зашел в спальню.

Служанка, пожав плечами, вышла из комнаты, оставив свою госпожу наедине с дворянином. Монелини незаметно подкрался к девушке и, мягко притянув ее, поцеловал руку, не теряя контакта с настороженными очаровательными глазами. Она отпрянула от графа, вспомнив последнюю их встречу и неоконченный разговор. Тяжелый шлейф страха пал на красавицу, заставив сердце замереть. Дворянин увидел панику в ее глазах, отчего в его груди вскипело азартное увлечение. Для него разговор с дочерью был интересной игрой, в которой должен был остаться лишь один человек - победитель, а второй обязан был погибнуть. Монелини пробегал глазами по очертаниям прекрасного личика Агнессы, спускаясь ниже, оценивая ее осанку, дорогое платье и манеру тревожно озираться по сторонам, надеясь найти спасение.

- Мадам, - произнес мужчина, - что заставляет вас в страхе убегать от меня?

Она не ответила, только отошла от него еще на небольшое расстояние. Сердце девушки колотилось в груди, заставляя тело дрожать. В прошлый раз она сумела сбежать от дворянина, спрятавшись в объятиях де Вильере, в этот же раз ей негде было спрятаться. Ее движения были настолько пластичны, легки и заманчивы, что не могли не околдовывать графа, уподобляя их разговор опасному танцу с огнем. Монелини жадно глядел на нее, желая запомнить дочь именно такой: красивой молодой и до конца не утратившей невинности, сохранившейся только в ее прелестном испуганном взгляде. Перед ним стояла не супруга королевского прокурора, не графиня де Корлин, нет, перед ним была его чудесная дочурка, о которой он столько лет мечтал, представляя ее нежную улыбку и яркий взгляд. Но таковой она была только в его мечтах, здесь же, в реальности, девушка являлась предметом развратных желаний представителя власти. В голову графа закралась весьма неприятная для него сцена, на которой его изнуренное повседневной суетой воображение пыталось изобразить первую брачную ночь обреченной Агнессы. Как долго она могла прятаться от супруга, умолять его? Он не хотел знать ответа на этот вопрос, предпочитая не уделять внимание этой пошлой истории.

- Скажите, мадам, - Монелини продолжал загонять ее в угол комнаты, надеясь вот-вот поймать, - вы, ведь когда-то жалели о браке с господином де Вильере, так?

- Какое вам дело? - Агнесса с надеждой в глазах посмотрела в окно. - Вы второй раз задаете мне подобный неприличный вопрос. Кто вы такой, граф, что смеете интересоваться подобным?

Мужчину ничуть не обидел вопрос дочери, ибо ее страх и тревогу можно было объяснить: порядочная молодая красивая девушка не должна принимать гостей противоположного пола в то время, когда ее мужа нет дома. Она, безусловно, боялась сплетен и слухов, которые могли поползти, если слуги решат развлечь себя распространением лжи. Красавице не хотелось, чтобы ее считали изменницей, только на первый взгляд, прикидывающейся любящей супругой, а на самом деле являющейся развратной девицей, ожидающей, когда муж окажется на службе. Да и вопрос, заданный графом, был весьма не скромным, таящим в себе скрытый оскорбительный смысл, который весьма легко разгадать.

- Мне какое дело... - прошептал Монелини, приблизившись к Агнессе. - Прекрасное дитя, я имею право интересоваться твоей судьбой! Я - твой отец!