Давайте напомним себе, что «гомосексуальность» не существует в единственном числе, и существенно важно говорить о «гомосексуальностях», поскольку существует много разновидностей данного объекта, действий и структур личности, как и при «гетеросексуальностях». Что касается специфически клинических аспектов анализа женщин-лесбия-нок, важно (как и с любым пациентом) внимательно слушать «теорию» каждой пациентки о себе самой, своих проблемах и своем прошлом. Делалось множество попыток выявить этиологические факторы, которые «объясняли» бы ощущение гомосексуальной идентичности и объектный выбор. Помимо прочих привходящих сложностей, такие исследования часто упускали из виду тот факт, что в рамках клинической обстановки мы слышим личную теорию пациентки о своей истории и о ее особых интрапсихических представлениях родительских образов. Хотя и важно ухватить травматические последствия реальных событий, о которых рассказывает пациентка, но они очень мало могут говорить о «настоящих» родителях, поскольку личные исторические отчеты о драматических событиях, «вспоминаемых», начиная с детских лет, меняются со временем (как и история вообще). Более того, обстоятельства, которые вспоминают лесбиянки, рассказывая историю своего детства, так же часто открывают нам и пациентки с иной ориентацией и иным ощущением сексуальной идентичности.

Как я упоминала, мои клинические наблюдения указывают, что нет особой разницы между лесбиянками и гетеросексуальными женщинами в том, что касается профессиональных и социальных конфликтов и страданий, причиняемых затруднениями в этой области. Однако определенная разница между гомосексуальной и гетеросексуальной ориентацией заметна при сравнении и противопоставлении источников сексуальных затруднений и причин разрыва любовных отношений в ранее стабильной паре.

Лесбийская пара

Дистресс в лесбийской паре часто возникает, когда одна из партнерш хочет сексуальных отношений, а у другой это не встречает равного интереса. Я уже отмечала, что три мои гомосексуальные пациентки назвали отсутствие интереса к получению сексуального удовольствия главной причиной обращения к анализу. Здесь нельзя не увидеть обычную проблему, предъявляемую огромным числом гетеросексуальных пациенток,— их мужья или любовники жалуются на то, что они не проявляют интереса к сексуальным отношениям или не получают удовольствия от них. В обоих случаях мы можем найти сходный набор бессознательных фантазий, в которых сексуальное удовольствие предстает запретным или опасным. Эти фантазии привязаны к классическим запретам и предупреждениям родителей растущему ребенку, так что любое их нарушение грозит потерей любви интернализованных родителей.

Но по ту сторону этой всеобщей родительско-эдипальной грани гомо-сексуалы часто испытывают глубокие страхи, исходящие из фантазий о телесном ущербе, о потере телесных или психических границ и дезинтеграции ощущения Собственного Я. По моему клиническому опыту, такой ужас мы обнаруживаем в бессознательных (или предсознатель-ных) фантазиях лесбиянок чаще, чем у гетеросексуальных пациенток.

Конфликты, ведущие свое происхождение из бессознательных страхов и желаний родителей, могут породить у ребенка ущербный или хрупкий образ своего тела в целом. Если к этому позже добавится уничижительный или угрожающий родительский дискурс, касающийся сексуальности, тогда нарциссический образ девочки и все ее существование как личности легко могут быть возложены ею на сексуальное Собственное Я и значение, приписываемое «женственности». В свою очередь это оставляет длительный отпечаток на сердцевине идентичности своему роду и своей сексуальной роли, которые каждый ребенок строит, начиная с младенчества.

Пренебрежительное отношение к женской сексуальности в семье или в общественном дискурсе часто обостряется материнской сверхзаботой о здоровье, сне, питании и выделительных функциях ребенка, что может быть интернализовано девочкой как свой низменный телесный и сексуальный образ. Некоторые лесбиянки вспоминают в анализе особую тревогу своих матерей об их кишечнике и фекалиях. Моя пациентка Карен (МакДугалл, 1978b) заявила, что по-настоящему верила в детстве, что она — единственная из женщин семьи, которая испражняется. Это была ее «грязная тайна», из-за которой она чувствовала невероятное унижение. Бенедикта (см. Главу 5) с ужасом вспоминала клизмы, которые ставила ей мать, и иногда сравнивала свое собственное литературное творчество с постыдной продукцией кишечника. Когда Оливия (МакДугалл, 1964) была маленькой, ей не позволялось упоминать выделительную функцию, и нужно было вежливо покашлять, чтобы показать, что ей нужно на горшок. У этих пациенток были искаженные или тревожные образы своего тела и его соматического функционирования. Многие гетеросексуальные женщины вспоминают сходные детские истории, но не обязательно переносят эту материнскую проблему на интрапсихические представительства своего пола или своей женственности.

Другие пациентки-лесбиянки выражают убеждение, что все, что ни есть женского и женственного, принадлежит исключительно их матери. Предположить собственное обладание этими внутренними сокровищами было для дочери равноценно разрушению матери, словно двух женщин не могло быть в этой семье или в этих отношениях мать-дочь. В некоторых случаях дочь получала впечатление, что она неприемлема для матери, и интерпретировала его как требование приобрести психически «мужские» качества, чтобы заслужить ее любовь и внимание.

Кажется, иногда и судьба играла свою роль. Две из моих анализан-ток-лесбиянок родились вслед за смертью младенцев-мальчиков. В ходе анализа одна из них спросила тетю, которая тогда жила в семье, что она помнит о реакции на ее рождение, более тридцати лет назад. Без колебаний тетя ответила: «Твой отец сказал: “У меня очень печальные новости — это девочка”,— и разразился слезами». Третий пример — моя пациентка Софи (МакДугалл, 1978а), которая родилась вслед за преждевременной смертью братьев-близнецов. У Софш'было отчетливое впечатление, что ее родители были разочарованы ее биологическим полом с самого ее рождения. Семейный дискурс, как она чувствовала, подтверждал это, что привело к виноватой потребности как-то возместить родителям смерть сыновей.

Другие травматичные события прошлого, вспоминаемые пациент-ками-лесбиянками, породили тематически сходные фантазии, носящие все тот же характер преследования. Форма их могла быть разной:

1. «Я должна была родиться мальчиком, как они хотели».

2. «Все хотят, чтобы я была девочкой, но я неправильная девочка».

3. «Моя мать — единственная взаправдашняя, настоящая женщина в этой семье, и она не позволит мне взять от нее то, что мне нужно, чтобы стать женщиной с женскими правами и привилегиями».

4. «Моя мать в растерянности, она защищается от того, чтобы быть женщиной, и мое единственное желание — ничем на нее не походить».

5. «Мой отец презирает меня (вариант — моего отца вечно нет дома) — видно, я виновата».

6. «Мой отец любит меня, но как сына».

Похожие фантазии можно найти в анализе многих гетеросексуальных женщин, но их разрешение в болезненном образе Собственного Я приняло иное направление.

Давайте не забывать, что обобщения относительно сексуальной идентичности или особых сексуальных практик нельзя делать единственно на основе тех людей, которые обращаются за психотерапевтической помощью в связи с их психологическими проблемами (идут ли эти проблемы из сексуальной или иной стороны их жизни). Психоаналитические пациенты представляют собой относительно малую часть населения и не выбираются нами, а сами демонстрируют большее психологическое страдание, связанное с их сексуальной ориентацией, в отличие от многих других гомосексуальных женщин и мужчин, которые не чувствуют потребности в психотерапии или, возможно, отрицают свою душевную боль. Поэтому я хочу подчеркнуть, что основываю свои наблюдения и выводы только на своей работе с лесбиянками, обратившимися к психоанализу по поводу психического страдания.