Я не могу даже фантазировать о своей работе или коснуться фрагмента, над которым работаю».

В последующую неделю мой интерес к Кристине и ее болезненной остановке в творчестве заставил меня посетить Музей Современного Искусства, где я пристально вглядывалась в выразительные работы, подавляющие своим размером и очертаниями и привлекающие внимание интригующими деталями поверхности. Я подумала про себя, как далеко продвинулась работа Кристины от робких маленьких фигурок много лет назад и насколько теперешние ее создания превзошли драматическую «Руку», как велик ее прорыв к публике.

На последующих сессиях мы суммировали наши прошлые открытия: угроза смерти, ассоциирующаяся с мастурбацией; воспоминание, относящееся к трем годам, когда ее родители уехали на неделю, оставив ее на попечение служанки. Девочка собрала свои фекалии и положила их в ящик шкафа в своей спальне, что обнаружила служанка, которая сурово ее распекла и впоследствии сообщила о ее «дерьмовом преступлении» родителям. (В некотором смысле, эти собранные фекалии были самой первой «скульптурой» Кристины. Она держалась за самый свой ранний подарок внешнему миру, по-видимому, чтобы отвести от себя чувство покинутости, и поэтому наделила фекалии новой ценностью, которая и предписывала их сохранить).

Кристина заговорила и о более раннем происшествии, которое несколько раз приходило ей в голову во время первых лет ее анализа. Она точно вспомнила, как нянька вынесла ее, обнаженную, к группе гостей. Нянька раскрыла ножки Кристины и с отвращением в голосе привлекла внимание к тому, что Кристина писает. Эта «выставка» была встречена громким смехом. Кристина думала, что это произошло, когда она была в возрасте между годом и полутора. В нашей предыдущей работе она много раз ловила себя на том, что испытывает удовольствие при мочеиспускании и немедленно вслед за ним невыносимое чувство унижения и публичного разоблачения.

Во время сессии, последовавшей за этим «подведением итогов», Кристина заметила: «Мне интересно, не предназначен ли был крайний аскетизм всех моих работ замаскировать мою сексуальность и фактически, отрицать любое чувственное удовольствие. Мои телесные функции всегда заставляли меня чувствовать тревогу и вину и любые чувственные ощущения чем-то пугали. Не удовольствие ли мне запрещено? Мне нужно отпираться от оргазма, неважно, какой ценой?»

На следующей сессии Кристина размышляла об удовольствии, которое она испытывала, подготавливая свои большие скульптуры для выставки, добавляя, что эти необычные детали на поверхности были от начала до конца сделаны непосредственно руками — техника, которую она никогда прежде не использовала. Тогда мы поняли бессознательное значение ее реакции на критическое замечание художественного критика, относящееся к скульптурным деталям, добавленным ею вручную. В критике воплотилась служанка, «донесшая» о «дерьмовом преступлении» Кристины ее родителям, а также мать, пригрозившая, что результатом детской мастурбации Кристины будет смерть. Она снова доставляла себе удовольствие чем-то, серьезно запретным,— «чего мы [родители] от тебя не ожидали».

В первый раз Кристина могла в полной мере выразить свою детскую ярость, за то, что ей отказывали в доступе к своей женственности и сексуальности. Далее она осознала, что ее яростная реакция на слова критика скрывала неосознаваемый гнев и агрессивные чувства по отношению к интернализованным родителям (а также и к аналитику, которая «не защитила» своего творческого ребенка от таких нападений!). Наконец, она смогла принять то, что насилие не обязательно деструктивно — оно может быть и творческим. Дальнейшая проработка травматических особенностей прошлого, которые снова активировались в этой чувствительной и творческой художнице, привела к исчезновению ее мучений по поводу выставки. Несколько недель спустя она подписала контракт на показ этой же работы в другом столичном городе, предвкушая выставку с восторгом.

Этот фрагмент анализа иллюстрирует роль эрогенного тела ребенка в художественном творчестве: как много из силы и хрупкости самого искусства принадлежит способу либидинозного и нарциссического загружения тела творца, в его ранних отношениях с обоими родителями. Хотя эти глубокие либидинозные и нарциссические влечения являются первичным источником всепоглощающего творческого порыва, стоит отметить, что эмоции гнева и ярости имеют равное жизненное значение для творческого выражения.

Интересный пример такого насилия мы найдем в речи скульптора Ногучи, по случаю его 91-го дня рождения:

Вы, должно быть, думаете, что когда Бранкузи взял бронзовую форму и начал наполнять ее, он, в конечном счете, вошел внутрь: я иду туда другим путем — я, на самом деле, разбиваю ее — я ломаю ее — я режу — я тянусь к яремной вене. Затем я снова выхожу, и это все становится единым...¹²

Какой-либо, или все факторы, служащие посредником во взаимодействии творца с внешним миром, могут вносить сильный вклад в запрет на работу и ее торможение. Понятно, что творческие личности постоянно подвергаются опасности внезапного разрыва (или даже полного распада) их продуктивности, когда травматические воспоминания и примитивные эмоции прошлого вновь угрожают всплыть. Возможно, сами травмы, тесно связанные с психосексуальной организацией телесных интрапсихических представительств, сформированных значимыми объектами прошлого, являются первичным источником не только невротических симптомов и запретов, но и творчества как такового.

Глава 5

Творчество и бисексуальные идентификации

Журналист: что является лучшей подготовкой для писателя?

Автор: Несчастливое детство.

Эрнест Хемингуэй

Психоаналитическая клиническая иллюстрация, приведенная ниже, поднимает как клинические, так и теоретические вопросы, относящиеся к идентификации или дезидентификации (не-отождествлению, разотож-дествлению — прим, перев.) с родительскими объектами во внутреннем психическом мире и к их потенциальному влиянию на творческую активность, особенно в случае травматичного и трагичного детства.

Первая встреча

Бенедикта, русская по происхождению, родилась и выросла в северной провинции Франции, где все еще живут все ее близкие родственники. Писательница по профессии, она обратилась за помощью из-за почти полной внутренней остановки своей работы. Несмотря на значительный талант и несомненность уже завоеванной репутации своих произведений (хотя сама она все, что было сделано до сих пор, оценивала весьма низко), она чувствовала, что ей не завершить роман, над которым она работала.

Бенедикта вошла в мой кабинет явно нерешительно. Она осторожно опустилась в кресло напротив моего, глядя на меня напряженно и мрачно. После длительного молчания она начала говорить, запинаясь, почти заикаясь, таким тихим голосом, что я едва слышала ее. Она внезапно останавливалась на середине предложения, словно не желая, чтобы ее слова дошли до меня, или как если бы каждая фраза должна была быть проверена, прежде чем произнесена вслух. По тому, как она запиналась, я заметила, что она колебалась до или после произнесения личных местоимений, как будто она боялась, что сказать вы или я было бы слишком интимно или слишком оскорбительно.

Бенедикта: Э... я... э... не... э... не знаю, может ли анализ помочь... э... мне. К тому же э... я... э... не... э... доверяю ему. Но... э... я читала кое-что, написанное... э... вами. Моя... э... работа, с ней что-то не так... я не могу больше... э... творить... Мне... э... не нравится это слово... Вы... э... возможно, можете помочь... э... мне.

Дж.М.: Какую помощь вы имеете в виду?

Бенедикта: Может быть... э... вы могли бы сотрудничать... э... со мной... Я... э... я не думаю, что... мне нужен... э... настоящий анализ, но..э...мне... нужен кто-нибудь, как... э... вы... кто тоже пишет.