Дж.М.: Но я аналитик, а не писатель.

Бенедикта: Меня полностью застопорило.

Дж.М.: Может быть, нам удастся обнаружить то, что останавливает вас.

Бенедикта: Э... я ничего не достигла в своей жизни. Я... э... мне стыдно... э... что я еще жива... так мало сделав. [Длинная пауза] Мне исполнится... э... 40 лет на следующей неделе. [Снова длинная пауза] Мой... э... отец умер... в 40.

Дж.М.: [В мучительном молчании, которое последовало, Бенедикта пристально смотрела на меня. Испуганная ее молчанием и недрогнувшим пристальным взглядом, я сделала бессмысленное замечание, так сказать, намек на очевидное — как средство выиграть время для нас обеих.] То есть, вы достигли возраста, когда умер ваш отец.

Бенедикта: Да... но... я никогда не знала... э... его. В то время мне было всего 15 месяцев. [Снова длительное, напряженное молчание]

Дж.М.: Возможно, вам рассказывали о нем?

Бенедикта: Э... да... и... нет. Никто не говорил мне, что он умер.

Внезапно Бенедикта остановилась и погрузилась в непереносимое молчание. Я по-прежнему чувствовала себя неловко и даже начала сомневаться, не страдает ли она какой-нибудь формой расстройств мышления. Однако выражение ее лица было самым красноречивым — отчаяние, которое слова были бессильны передать. Чтобы прервать мучительное молчание, я заметила, что, должно быть, трудно говорить об отце, которого она никогда не знала.

Бенедикта: Это лишь моя... мать скрывала его смерть от меня. Когда бы я ни спрашивала о нем, она всегда говорила: «Он в больнице». Она и всю семью тоже заставляла лгать ... э... мне. Мне было больше пяти лет, когда сосед... сказал мне... э... э... правду.

Бенедикта продолжала рассказ. Это открытие не слишком ее расстроило. Поскольку она никогда не знала своего отца, она никогда и не задумывалась о нем. Я спросила себя, не произошло ли это потому, что она уже знала правду. Казалось неправдоподобным, чтобы чуткая пятилетняя девочка не подозревала о том, что с якобы живым, но невидимым отцом связана какая-то тайна. Пока Бенедикта молчала, я задумалась о том, не выдумала ли ее мать всю эту историю с постоянно больным отцом, потому что сама не могла смириться со своей тяжелой утратой. Если это было так, смерть отца, возможно, стала запретным знанием для маленькой девочки. Бенедикта сказала, что когда она сообщила матери новость, полученную от соседа, мать залилась слезами, и она расстроилась, что причинила ей такое горе. Она добавила, что ее мать никогда больше не разговаривала со словооходливым соседом. Мысли Бенедикты обратились к лживой, выдуманной стороне личности ее матери, к ее фальши.

Бенедикта: Моя...мать — подделка. В ней все фальшивое... даже нос, который она переделала. О чем бы я ни волновалась, она говорит: «Не хмурься! У тебя будут морщины на лбу». Мои заботы ее не интересуют, только моя внешность... только то, что... «другие» могут подумать, если они... увидят меня. [Бенедикта нахмурилась, испытующе глядя на меня, как бы уверяя себя в том, что меня больше интересует ее тревога, а не ее морщины.] Она никогда не понимала, почему я не хочу быть, как она говорила,... э... женственной. У нас нет ничего общего, у моей матери и у меня. Она... она может оставить ее при себе, свою., женственность! Она ей соответствует. По ее мнению, важно только то, что другие.... думают, какой ты должна быть. И всю жизнь ни на шаг от этой системы! [Долгоемолчание]

Дж.М.: То есть, вы сопротивляетесь ее системе?

Бенедикта: Мне просто нравятся... подлинные женщины. [Снова непереносимое молчание, предшествующее продолжению захватившей ее мысли.] Чтобы быть похожей... э... на нее..., нужно было бы... э... перестать существовать..., быть... ничем.

Хотя Бенедикта говорила медленно и тихо, каждое слово и каждое движение обнаруживало невыразимое напряжение. После еще более продолжительного молчания она сказала, что, вдобавок к ее писательскому стопору, она столкнулась с некоторыми трудными жизненными ситуациями, которые ей приходится разрешать. Затем она спросила, не сможет ли она приходить ко мне время от времени. Чувствуя ее крайнюю тревогу по отношению к этим приходам, я предложила встретиться на следующей неделе, в день ее сорокалетия. Она улыбнулась и мрачно ответила: «Спасибо. До этих пор я доживу».

Во время нашей второй встречи Бенедикта говорила о своей любовной жизни, о трудных «жизненных ситуациях», на которые она намекала на предыдущей неделе.

Бенедикта: Мы с Фредерикой были любовницами много лет, с тех пор, как... умер ее муж. Ее присутствие всегда было... жизненно важно для меня. Но сейчас... я потеряла интерес к ней в... э... в страстной части наших отношений. Мы все еще очень близкие подруги, и видимся каждый день... но я не могу выносить боль, которую я ей причиняю. И еще я... и отказаться не могу.

Затем, запинаясь, Бенедикта описала свои отношения последних трех лет с Вероникой. Она скрывала от Фредерики эти свои вторые отношения, говоря, что это был единственный раз, когда она ввела в заблуждение свою дорогую подругу или лгала ей. Внешне между двумя любовницами Бенедикты выявилось некое сходство: в обоих случаях инициатором отношений была другая женщина; обе женщины были матерями и вдовами. Возможно, Бенедикта прочла в выражении моего лица мысль о том, что на сцене истории ее жизни всегда появлялся мертвый мужчина. Во всяком случае, она произнесла фразу, которая словно отрицала мою невысказанную мысль. «Ни одна из этих двух женщин... значимых женщин в моей жизни, не имела даже малейшего сходства с моей... э... матерью».

Бенедикта тревожно взглянула на меня, как бы боясь, что я могу не согласиться. Несколько недель спустя она уверилась в том, что у нее было доказательство моего «несогласия». Как-то перед очередной сессией она обнаружила в близлежащем магазине психоаналитический сборник, посвященный женской сексуальности; в него была включена написанная мной статья о женской гомосексуальности. Бенедикта доложила о своем открытии, как только вошла, говоря очень уклончиво и запинаясь, что она не согласна с тем, что прочитала. Я ответила, что мне было бы очень интересно услышать ее замечания.

Бенедикта: В вашей статье говорится, что... у гомосексуальной девушки есть идеализированный образ ее... матери как недостижимая модель, и поэтому она оставляет все свои надежды на конкуренцию с... ней. Вместо этого она воспринимает своего... отца как модель. Меня тошнило от матери. У меня никогда не было желания конкурировать с ней! Что касается моего... э... отца, поскольку я никогда не знала его, это неправдоподобно, чтобы он мог послужить для меня моделью, полезной или любой другой.

Действительно, Бенедикта казалась чем-то вроде психической сироты. Ее внутренний мир, каким она представила его на нашей первой встрече, был населен лишь «поддельной» матерью, которую она обрисовала, как манекен, и мертвым отцом, которого она ощущала, как никогда не существовавшего. Пока она говорила, я подумала про себя, что статья была написана более 25 лет назад. Я видела теперь, что некоторые мои обобщения были неоправданными — результат недостаточного опыта, соединенного с чрезмерным многословием в момент написания. В надежде подбодрить Бенедикту развить ее собственную критическую точку зрения, я ограничилась лишь замечанием, что в этой статье много гипотез, которые сейчас я бы изменила. Хотя в работе придавалось особое значение роли матери, значительный объем материала был посвящен отцу во вселенной гомосексуальной девушки. Мне бросилось в глаза, что Бенедикта глубоко исследовала свои чувства по отношению к матери, но совершенно не обратила внимания на возможное влияние умершего отца, которое он мог оказать на маленькую девочку,— особенно принимая во внимание крайне негативное материнское интрапси-хическое представительство, которое она предъявляла.

Умалчивая о заинтересованности в «настоящем анализе», Бенедикта все же спросила, не могла ли бы она приходить ко мце более регулярно, потому что сейчас она получила более ясное представление о том, что ей нужно раскрыть в самой себе. Постепенно анализ стал проходить четыре раза в неделю и длился лет восемь-девять.