Бенедикта: В сущности, я хочу не только быть вашей единственной пациенткой, но и единственным человеком в вашей жизни.

Дж.М.: Поглотить меня?

Бенедикта: Да! Неужели я хочу раздавить вашу жизнь? Боже мой, я точно такая же, как моя мать! [Фаллическая кастрация, представленная во сне, скрывает прототипную кастрационную фантазию, в которой сама жизнь подвергается опасности.] Под маской любви моя мать высасывала кровь у меня из вен. [Длинная пауза] Это ужасно, обнаружить, что существует часть меня, желающая делать с людьми, которых я люблю, то же самое — особенно с мужчинами. Я никогда не позволяла себе любить и желать мужчину сексуально. Но когда моя любовь — женщина, это нечто иное. В любви я совершенствовала свое тело через тело другой женщины — при том, что она сама любила свое тело и получала удовольствие от занятий любовью. Потому там и не было смертоносного обмена. Это единственная вещь, которую моей матери не удалось раздавить и уничтожить!

Бенедикта хранила молчание, размышляя о меняющихся образах сновидения и последующих мыслях. Перед самым концом сессии она задала острый вопрос: «Но в чьем же теле я живу?» Тут Бенедикта затронула свое замешательство по поводу собственной сексуальной идентичности, и даже своей идентичности как отдельной личности, которое мучило ее с раннего детства.

В зеркале Бенедикты отражается новый образ

Заключительный фрагмент этой фазы ее анализа иллюстрирует связь между идентификациями с родителями и построением сексуальной идентичности. В случае Бенедикты эта задача развития оказалась более сложной из-за внезапной потери отца. Травма не могла быть психически проработана, потому что мать сама не могла с ней справиться. Следующие фрагменты анализа были записаны на пятом году нашей совместной работы.

Бенедикта: [Лежа на кушетке] Я все время внимательно рассматриваю вас... вашу манеру держаться... вашу манеру ходить и сидеть... вашу одежду, вашу прическу, как вы накрашены.

Дж.М.: Чему вы надеетесь научиться путем этого исследования?

Бенедикта: Я хочу знать, как вы смотрите на себя как на женщину... на что это похоже — быть женщиной. Я не знаю, что такое женщина... так же, как и мужчина. В эти выходные, впервые за пять лет, я попыталась представить ваше тело под одеждой.

Последовало тяжелое молчание, как будто она боялась продолжать. Я тоже была потрясена тем, что она особо подчеркнула «пять лет» нашей аналитической работы,— подумав о тайном календаре, который мы обе ведем в нашем подсознании, и о том, что Бенедикте было пять лет, когда правду о ее умершем отце перестали отрицать.

Бенедикта: Но я не могла пойти дальше, думая о вашем теле, словно... я боялась, что вы бы... не одобрили этого.

Дж.М.: Что бы я не одобрила?

Бенедикта: Мне пришла мысль, что у вас, должно быть, есть, что скрывать.

Дж.М.: И что же я скрываю?

Бенедикта: Что-то вроде... увечья... или позорного уродства.

Тот факт, что несколько раз мы обсуждали представление о женщине как о кастрированном мужчине, привел меня к мысли, что текущие ассоциации были, скорее, связаны с фантазиями более первичными или более характерными для Бенедикты, чем с так называемой женской кастрацией. Я предложила ей попытаться представить более детально природу моего уродства, на что она ответила: «С прошлой пятницы мне тяжело разглашать все мои мысли... говорить о том, разоблачения чего я тщательно избегала с самого начала моего анализа».

Бенедикта продолжила, рассказав, как ее подруга Вероника несколько лет назад заметила, что волосы на лобке Бенедикты растут «по мужскому типу». Ее любовница сказала, что находит это привлекательным, но ее замечание вызвало у Бенедикты чувство взрывной ярости и ненависти по отношению к ней. Всю свою жизнь Бенедикта страдала от впечатления, что ее тело безобразно и, как она часто называла это, «двусмысленно». Наблюдение Вероники неожиданно подтвердило эту давнишнюю фантазию.

Бенедикта: Поэтому я всегда ношу плотно облегающие джинсы и свитера в обтяжку. Если одежда болтается вокруг моего тела, это может создать впечатление, что я что-то скрываю... словно хочу, чтобы мои женские формы были бы незаметны, или страдаю по телу мужчины. Даже если в детстве я сознательно желала иметь мужское тело, сейчас я этого определенно не хочу. Но внезапное появление этих вторичных сексуальных признаков просто ужасает меня. Я годами не надевала шорты и купальники и совсем забросила плавание и загорание из-за этих уродливых волос.

В ответ на мой вопрос о «внезапном появлении» этих «мужских» лобковых волос, Бенедикта подробно объяснила, что насколько она может вспомнить, они появились вскоре после смерти мужа Фредерики. Несколько лет до этой совершенно неожиданной смерти Бенедикта, знавшая, что Фредерика была очень несчастна со своим мужем, страстно желала занять его место и часто фантазировала о том, каким способом убить его. Со времени его реальной смерти она часто задумывалась, не произвел ли шок от реальности, заменивший фантазию, «гормонального изменения».

Почти перед окончанием сессии я заметила Бенедикте, что она рассказала о ее собственном ощущении того, что она уродлива, но не была способна развить дальше свою фантазию о моем «позорном уродстве». Этим вечером, оставшись одна в своей квартире, Бенедикта осознала, что оба наших тела были женскими и могли бы быть сопоставлены, и это привело ее к убеждению, что она имеет право более детально изучить свое тело. На следующий день она описала свой опыт.

Бенедикта: Прошлым вечером, после сессии, я пыталась представить ваше тело и его сходство с моим и понять, что же запретного в этой мысли. Я встала перед зеркалом, впервые за много лет, глядя на себя обнаженную. Поверите ли — в расположении моих волос на лобке не было ничего плохого. Абсолютно ничего! Эта область не такая строго треугольная, какой должна была бы быть, но в ней нет и намека на что-либо мужское. И подумать только, все эти годы я скрывала свое «уродство» от всех!

Затем мы разбирали противоречивые чувства Бенедикты, последовавшие за смертью мужа Фредерики. С одной стороны, он, должно быть, умер до того, как она почувствовала уверенность в своем месте в мире. В ее воображении — это его смерть позволила ей обладать тем, что она не решалась взять от своей матери,— собственной женственностью, полученной в дар от другой женщины через ее женственность. В то же время, глубоко бессознательная фантазия вынуждала ее искать любой возможный след живой отцовской фигуры, которую она могла бы нести в себе. Через иллюзорное «гормональное изменение» она, кажется, довела до конца фантазию о поглощении мертвого мужа своей любовницы. Верила ли она в детстве в то, что она стала своим потерянным отцом путем схожего процесса первичной интернализации? В поиске обладания психическим представительством обоих родителей, способных придать ей статус личной и сексуальной идентичности, ценой, которую ей, видимо, пришлось заплатить за это, была ее собственная кастрация — потеря ее женственности.

Бенедикта: Вы были первым человеком, который сказал мне, что у меня было двое родителей. Сейчас я вижу, что я сохранила живые следы моего отца везде — и внутри себя, и снаружи. [Я подумала про себя, что и профессиональная, и любовная жизнь Бенедикты является живым памятником ее умершему отцу.] Я думаю еще, что вы, или любая женщина, должны остерегаться меня, так как у меня нет собственного женского тела. Я вновь получаю его только через тело другой женщины.

Дж.М.: Чтобы иметь собственное тело,— чтобы быть женщиной — вы должны лишить этого меня? Двух женщин быть не может?

Мне пришло в голову, что бессознательные идентификации в чем-то схожи с личной свободой. Свобода теряет свое значение, если сперва нужно на нее спросить позволения. Человек должен протянуть руку и взять ее! Чтобы установился твердый смысл сексуальной идентичности, нужна свобода для интернализации психических представительств обоих родителей. Понимание собственной сексуальности происходило у Бенедикты в смущающих, ограничивающих и травматических обстоятельствах, которые оставили ее лишь с частичной родовой и сексуальной идентификациями.