Бенедикта: Смешно слышать от вас: «ваши родители». Ни один ребенок никогда не хочет иметь двух родителей! Во всяком случае, с этим мне повезло. У этой маленькой девочки не было отца!

Злость Бенедикты по поводу этой интерпретации продолжалась много недель, во время которых она обвиняла меня в том, что я жертва «общественной болтовни», использую «подержаные идеи» и демонстрирую сентиментальность по поводу смерти какого-то неизвестного отца.

След

Непредвиденный случай предоставил нам возможность кристаллизовать «след» отца Бенедикты и катастрофические последствия его смерти. Однажды звук голоса из маленькой комнаты рядом с моим кабинетом предупредил меня о том, что я забыла выключить автоответчик. Впервые за почти четыре года аналитической работы с Бенедиктой я встала на середине сессии и вышла из кабинета, чтобы отключить его.

Бенедикта: Когда вы вышли, я представила себе забавную сцену. У меня возник импульс тоже выйти из кабинета, и я начала представлять, что бы вы подумали, вернувшись и найдя кабинет пустым.

Дж.М.: И что же я подумала бы?

Бенедикта: Ну, прежде всего вы бы не были уверены в том, была ли я здесь в действительности или нет, до того, как вы вышли из кабинета. Но потом, как только я представила, как я убегаю, я вспомнила, что я так быстро вышла, что забыла на кресле свой жакет! Так что вся сцена рухнула.

Дж.М.: [Помня о матери Бенедикты, которая «не выносила даже малейшего следа» ее присутствия, и о внезапном исчезновении ее отца, я, не задумываясь, ответила/, «Вы оставили за собой след?»

Бенедикта: Боже мой, да! Жакет! Его жакет!! Он должен был оставить свой жакет! Мои двоюродные братья говорили мне, что он заболел внезапно. Никто не ожидал, что он умрет. Эти жакеты — я все еще помню их запах — не моего отца, а моего дяди. Когда мне было шесть или семь лет, после того, как мы снова стали жить с бабушкой, я привыкла проводить часы, за игрой в его гардеробе, нюхая и ощупывая его жакеты. Это была одна из моих любимых игр... такая захватывающая... Но я всегда очень тщательно скрывала ее от матери.

Образ маленькой девочки, отчаянно пытающейся найти своего потерянного отца путем довербальных (еще опознавательных) означающих, запечатлелся в моей памяти. Жакеты и их мужской запах видимо приобрели значение промежуточных объектов для обездоленного ребенка.

Позднее Бенедикта сказала мне, как подростком она часто играла в игру, в которой представляла, что ее работа состоит в том, чтобы выбирать и покупать мужскую одежду для важной фирмы. Она проводила часы в отделах одежды, изучая покрой, материал и качество костюмов и жакетов. Когда ее подруги играли во взрослых женщин, выбирающих себе платья, Бенедикта говорила, что она замужняя женщина, и должна выбрать одежду для своего мужа. Она хорошо осознавала, что не мечтает о будущем муже, но она абсолютно не осознавала того, что через эту игру она пытается воскресить раннюю чувственную связь со своим умершим отцом.

Таким образом, мы нашли первые признаки работы оплакивания, начатой ребенком, пытавшимся найти какой-нибудь след своего отца через его одежду, путем, которым многие дети создают свои самые ранние промежуточные объекты, требующие, чтобы заснуть, носовой платок или другой предмет одежды, чьи запах и прикосновение воссоздают присутствие матери. (Это было уже не первый раз, когда я наблюдала, что у ребенка, чьи отношения с матерью представляются нарушенными, сильно загруженный промежуточный объект, делающий отсутствие переносимым, является отцовской принадлежностью. Я начала подозревать, что отец Бенедикты, возможно, сыграл самую важную роль в ее раннем детстве.)

Бенедикта: Все мои детские игры... Я никогда прежде не думала об их значении, или почему они отличались от игр других детей. Я знала только, что моя мать их бы не одобрила. От меня ожидали, то я буду играть в ее игры, а не в свои!

[Примерно в это время повторяющееся покрывающее воспоминание приобрело дополнительную остроту.] Те куклы-близнецы, которых кто-то подарил мне, когда мне было около трех лет, мальчик и девочка... я играла только с мальчиком, разговаривая с ним, одевая и раздевая его, я до сих пор помню день, когда моя мать сказала, что их нужно починить и для этого отправить в больницу. Когда они вернулись, они обе стали девочками. Мальчик... моя мать предательски убила его! Я еще узнавала его по легкому маленькому следу, но я никогда больше даже не прикоснулась ни к одной из кукол.

Вскоре после сессии, на которой Бенедикта вспоминала «предательское убийство» куклы-мальчика, она подробно изложила новую версию повторяющегося сновидения, в котором она совершает неизвестное преступление, но в этот раз она была всего лишь свидетелем преступления. Бенедикте снилось, что она наблюдает сцену, в которой мужчину убивают на кухне соседей. Ее ассоциации привели ее к мысли о фильме «Большая жратва», в котором мертвый мужчина брошен посреди пищи, приготовленной для траурной церемонии. Основные действующие лица фильма — мужчины, но Бенедикта пыталась вспомнить роль женщины в этом фильме. Ее различные ассоциации и по отношению ко сну, и по отношению к фильму привели меня к убеждению, что маленьким ребенком, она, возможно, верила в то, что ее мать убила отца, съев его.

Эта интерпретация произвела шоковый эффект и вызвала у Бенедикты поток воспоминаний — о ее матери, съедающей большую (чем предполагалось) часть мороженого Бенедикты и бесконечно долго обсуждающей свои постоянные проблемы пищеварения и выделения.

На следующий день Бенедикта рассказала сон, тема которого сводилась к тому, что гетеросексуальное желание и любовь ведут к смерти. В последние месяцы она говорила о своем сильном влечении и восхищении одним молодым человеком — кларнетистом. Хотя влечение оказалось взаимным, Бенедикта запретила себе действовать в соответствии со своим желанием на основании того, что этот ее друг был гораздо моложе ее. К тому же, поскольку она знала его мать, она отвела ему в своем сознании роль сына. Другими словами, она переживала эти отношения и их привлекательность, как инцестуозные по природе.

Бенедикта: В моем сне я восхищалась редкой и красивой птичкой... заключенной в кларнет. Я следила за ней как зачарованная. Затем я повернулась, чтобы рассказать об этом вам, и увидела на вашем лице взгляд , полный совершенного ужаса, потому что птичку раздавили в музыкальном инструменте. Его кровь (это был самец, я как-то узнала это) текла из всех дырочек, и его тело было изорвано в клочки. Я вдруг поняла, что он сейчас умрет и... проснулась.

Цепочка ассоциаций, возникшая в моем собственном сознании, пока я слушала рассказ Бенедикты о ее сне: птичка, чье тело было разорвано, и кровь, которая терялась через дырочки, вызвали у меня мысль о том, что этот образ мог иметь отношение к фантазиям Бенедикты о раке прямой кишки и смерти ее отца. Эта гипотеза подкреплялась еще и тем, что табу на инцест в сознании Бенедикты ассоциировалось с кларнетистом. Далее, инструмент мог стать во сне психическим представительством собственного полового органа Бенедикты, как опасного для любого мужчины, по отношению к которому она чувствует сексуальное влечение. Кроме того, в сновидении был проблеск странной и пугающей первичной сцены, воображаемой ребенком. Моя роль в сновидении сводилась к тому, чтобы показать Бенедикте ее ужас. (Аналитику обычно достается именно эта роль!) Ассоциации Бенедикты приняли этот фактор за отправную точку.

Бенедикта: Моя первая мысль... Я хочу, чтобы вы потрясли меня, возможно, ударили бы мне по мозгам своими интерпретациями. Как вчера... о моей матери, убившей отца, съев его. Может быть, женщины могут также и раздавить мужчин до смерти.

Дж.М.: [Сейчас Бенедикта приглашает меня совершить вербальное насилие; своими словами я должна воплотить кастрационный и смертоносный образ, который маленькая Бенедикта в прошлом приписывала своей матери. Исследуя свои чувства переноса, Бенедикта задумалась о ярости и неистовой ревности, которые она испытывала к другим моим пациентам, а также о гневе, который она почувствовала, обнаружив имя моего мужа на почтовом ящике при входе в дом.]