Мулатка отрицательно покачала головой. Она не хотела говорить иноземцам, что доктор Коэльо живет в лесу и Черный Себастьян давно угрожает снести ему голову.

— Тумаяуа, ты не знаешь дороги к горе Комо? — Спросил Крутояр у индейца и, не дождавшись его ответа, тихо добавил: — Мы верим тебе, Тумаяуа, и просим быть нашим проводником.

Индеец в знак согласия кивнул головой.

— Где тебя искать, Тумаяуа?

— Я приду к вам завтра на рассвете, — бросил он коротко и выбежал из хижины.

Профессор догнал своих товарищей во дворе. Те шли молча, опустив головы.

Сзади плелся Олесь. Вдруг он остановился. Тоска по умершей, жалость к Мерфи наполнили его сердце болью.

Он посмотрел на старую женщину, обнял глазами ее скомканный фигура. Затем вынул из кармана индейский амулет и подбежал к крыльцу.

— Возьмите, сеньора! — В голосе юноши слышалось искреннее сочувствие. — Возьмите... От нас на память...

Амулет играл на солнце, словно был украшен самоцветами. Прижав подарок к груди, Мерфи низко поклонилась парню и исчезла в лачуге.

Поселок каучеро спал беспокойным сном. Люди уже знали о бое, который состоялся вчера ночью на ранчо Гуаянито, о победе карательного отряда из столицы, о том, что парашютисты поклялись переловить всех партизан доктора Коэльо и утопить их в Ориноко.

В притихших домах дремал страх.

Неполный месяц плавал над лесом. В заиленном озерце грустно квакали лягушки. С берегов реки доносилось натужно сопение, как будто там задыхалось какое-то огромное чудовище. Это возились в грязи сонные аллигаторы.

Путешественники остановились в убогой хижине старого каучеро. Тумаяуа здесь их легко найдет.

Лежа в гамаках, каждый думал о своем. До сих пор не пришел Тумаяуа. Завтрашний день не обещал ничего хорошего.

Олесь пытался заснуть. Однако сон бежал от него. Парень ежеминутно переворачивался с боку на бок. Все, что он увидел днем, теперь проносился перед его глазами. Впервые он так близко познакомился с жизнью обездоленного народа. Люди здесь были мрачные, вечно настороженные. Отец говорил Олесю, что такими их сделала сельва. Они забыли о чистом небе и ярком солнце, отдыхе и смехе. Скромным и добросердечным труженикам утешением была только песня, в которой они выливали и свою радость и скорбь. С песней женщины стирали на берегу белье, убаюкивали малышей, готовили пищу, работали на плантациях. Песня была для них заклинанием и молитвой, выявлением гнева и борьбы...

Тоскливые мелодии, падающие в Олесеву памяти, сливались с таинственными шорохами ночи за стеной. Все, что парень услышал и увидел в последние дни, казалось теперь вдвое более зловещим. Где они остановились? Суждено ли им вырваться отсюда?

Ведь не раз на их пути уже ложилась черная тень смерти. Все грозило им, не пускало, готовило гибель. Индейские стрелы, смазанные ядом кураре, уже падали на палубу их корабля. Слепая ненависть туземцев уже преследовала их на необозримых просторах Ориноко.

Грозные тайны страны ужасали и одновременно привлекали юношу. Он думал о народе, его прошлом, о погибшей культуре далеких предков. Много веков назад в эти дебри прорвались передовые отряды мощных ацтеков, но, встреченные отчаянно храбрыми племенами араваков, они в панике покинули берега Ориноко. Олесю казалось, что он слышит шаги индейских воинов, их воинственные возгласы. Они идут в бой, держа наготове луки и копья. А может, поднялись из могил благородные инки и грозными голосами своими вызывают на смертельный бой белых людей, что высадились на их свободной земле с каравелл и громом мушкетов будят извечную тишину сельвы? Он скрипнула коряга, он треснула ветка под легким шагом воина-разведчика. Индейцы идут. Их сотни, тысячи, суровых, молчаливых, сцементированных ярой ненавистью к испанским конкистадорам. Ночью они окружат лагерь белых людей и уничтожат их всех до одного. Они спешат, потому что утром придут новые отряды захватчиков и снова их пушки будут сеять смерть и делать страшный гром...

Олесь вздрагивает от умопомрачительных видений. Идут инки. Окружают лагерь белых людей, срывают с пальм знамена, топчут черные кресты. Врываются в палатки, бьют, режут, душат голыми руками... Одуревшие от сна и страха конкистадоры убегают в ночь. Внезапность нападения сбила их с толку, расстроила их ряды. Молчат мушкеты, бездействуют пушки. И только возле главной палатки с упорством обреченных дерутся охранники испанского генерала, которого завела в эти дебри неуемная жажда и фанатичная мечта о славе. Скоро взойдет солнце. Еще мгновение, второе и оно засияет на окровавленных панцирях и шлемах...

Парень вскакивает... И вдруг видит сквозь открытые двери фигуру отца.

— Почему ты не спишь, папа?

Олесь выходит на крыльцо и садится рядом с Крутояром. Полнолуние залило поселок синим призрачным светом. Деревья похожи на гигантские водоросли, а хижины — на подводные скалы.

— Ты заметил, папа, того высокого мулата с иконкой на шее, который шел с детьми? — спросил тихо Олесь.

— Наверное, учитель-миссионер.

— Как это... учитель и миссионер?

— На этих землях школы почти везде в руках орденов или миссионеров. Но если бы только школы! — Обидно улыбнулся в темноте Крутояр. — Здесь церковь и ее служители божьи хозяйничают, как полноправные обладатели. Чего и держится еще сеньор Оливьеро! Союз креста и меча, старая, тысячелетиями освященная комбинация!

— Прости, папа, — пытается вспомнить что-то парень и, положив руку на колено отцу, будто этим движением пытается сдержать его речь: — Ты мне когда-то рассказывал, что в начале прошлого века в республике победила революция, которую возглавил Боливар, и к власти пришли прогрессивные креолы.

Отец берет ладонь сына в свои крепкие, теплые руки, сжимает ее и с задумчивой улыбкой, неторопливо говорит. Да, была когда-то революция, и немало было расколочено риз, паникадил, оков. Из страны выгнали испанских колонизаторов, прищемили хвост церковникам. Часть земель Боливар отдал белым гасиендадо, помещикам и офицерам, которые принимали участие в его освободительных походах. Но обладатели гасиенде начали драть шкуру с индейцев и негров не хуже братьев-миссионеров.

Это была горькая история, которая началась еще за триста лет до этого, в тяжелые времена завоевания Южной Америки конкистадорами. От первой до последней страницы она написана кровавыми буквами, каждое событие в ней — иллюстрация к злодейским деяниям католической церкви. Монахи и солдаты были в равной степени грабителями. Французский историк Дебрель так писал о роли католической церкви и конкистадоров в "освоении" американского материка:

"Руины и пепел, слезы и кровь — вот что принесли с собой испанские авантюристы, когда основывали Америку. Они внесли в эту нетронутую землю, которую природа одарила большими богатствами, свой язык, свои обычаи и... свои недостатки и разврат. Они — эти бандиты старой Европы, в большинстве своем отпетые негодяи и мошенники — хотели спасти все эти чистые души... они обращали в свою веру волей или неволей всех, кого встречали, а средством убеждения служила пушка. Крещение требовалось везде, куда проникала монашеская ряса. Когда они уставали расстреливать, четвертовать и сжигать тех, кто не хотел быть ограбленным, порабощенным и евангелизированным, то брались за оружие, чтобы посчитаться между собой, и убивали друг друга. Только немногим из этих героев повезло умереть своей смертью..."

Церковь, особенно иезуитский орден, были самой черной силой на континенте Америки. Иезуиты не только получали колоссальные прибыли, но и имели рабов и участвовали в работорговле. Они посылали свои корабли в Африку, где покупали невольников.

Печальную славу приобрели миссионеры, которые вроде бы мирно обращали туземцев в христианскую веру. Они занимались настоящей охотой на непокорных индейцев. Например, в Венесуэле капуцины организовывали отряды головорезов, которым платили по 10 песо в месяц и позволяли им захватывать в плен индейцев. Миссионеры везде выступали под защитой войска. Даже формально они считались на службе военных властей, получали от них плату и поддержку. Религиозные миссии строились, как крепости. Во второй половине XVIII века на континенте было шестьсот "пресидиос" — укрепленных миссионерских постов. Один миссионер в своей книге признался, что в таких поселках, где не было военных гарнизонов, индейцы убивали ненавистных миссионеров и бежали в леса.