Какое бы прогрессивное движение не рождался в Америке, церковники выступали злейшими его врагами, вредили чем могли, собирали вокруг себя мракобесов и реакционеров, подстрекали народ. Особенно позорно прославившийся в годы антииспанской революции архиепископ Каракаса Коль и-Прат. Этот черноризник воспользовался страшным бедствием, что упало на страну в дни провозглашения республики, — землетрясением. Адъютант Болива О'Лири писал тогда: "К несчастью для дела независимости, духовенство, пользовавшееся большим влиянием в Венесуэле, относилось враждебно к революции, оно распускало слухи, будто ужасное бедствие, который потерпела страна, было наказанием божьим». В этот критический день только Симон Боливар не потерял дух. Со шпагой в руке он бросился на монаха, который призвал население к бунту, спихнул его с трибуны и, заняв его место, призвал народ не верить поповской клевете, соблюдать порядок и помогать пострадавшим. Но проповеди архиепископа все же сделали свое черное дело: они помогли испанцам свергнуть первую республику и выгнать повстанцев из страны.

Крутояр покачал головой.

— Так, Олесь, было, и так, собственно, и осталось. Опять миссионеры хозяйничают везде, обманывают людей, держат народ в тяжелом рабстве. Не помню, где я читал об их выходках. Например, объявляют в газетах, что индейцы того или иного округа голодают, умирают, их надо обратить в христианство, "цивилизовать". В городах начинают собирать пожертвования, труженики отдают свои последние песеты для несчастных, закупают продукты, одежду и посылают все это в сельву. Но дальше миссионеры действуют по-своему. Захватив пожертвования в свои руки, они распродают их по невероятно высоким ценам. Однажды произошел такой случай. На раздачу подарков приехал сам генерал Батис, кроме того, была приглашена масса иностранных журналистов. Роздали кое-какую мелочь, сахар, немного лекарств — под музыку, конечно, аплодисменты, стрекот кинокамер. Но только высокие гости уехали в столицу, как миссионеры сразу же отобрали свои дары и заявили, что отдадут их тем, кто согласится даром поработать у них на каучуковых плантациях...

Крутояр замолчал. Наступила звонкая, серебристая тишина. Олесь все еще не мог прийти в сознание от тех видений, которые захватили его душу. Очарование, гнев, возмущение, желание действовать, бороться, отстаивать правду сделали его в этот момент и старше, и строже, и прозорливее.

Инки... Века славы... Жестокость божьего престола... Когда-то он только читал о таких вещах, и вот они встали перед ним во всей реальности, и мысль невольно докапывалась до самого сурового вывода, до горчайшей правды: "Тайна Ван-Саунгейнлера принадлежит не прошлому, а сегодняшнему дню".

Олесь взял отца за локоть.

— Папа, я знаю, почему полиция и черноризники так боятся нас.

— Почему же, сынок? — слегка улыбнулся Крутояр.

— Потому что горе инков не умерло и сегодня.

— Не только горе, сынок, — вздохнул профессор, — и борьба их, ненависть их ко лжи и притеснениям живут и сейчас. — Охваченный мечтательной задумчивостью, профессор прижал к себе сына, заговорил ровным, грудным голосом: — Если послушать буржуазных историков, всевозможных богословов и мудрецов от амвона, то может показаться, что крест и колонизация принесли на материк радость, благоденствие, образование, славные народы континента почти побратались со своими притеснителями, что вся история завоевания была сплошным праздником. Открытие смелого голландца разбивает вдребезги все эти лжи. Подумать только: десятки, может, и сотни тысяч инков пошли на верную смерть, бросили свои земли, чтобы не стать рабами. Если бы нам удалось найти следы их последнего марша, следы их гордой гибели, мы перечеркнули бы целую систему лживых, лицемерных догм, мы еще раз показали бы людям, чего стоила христианская миссия католической церкви. Как видишь, научное открытие Саунгейнлера ближе стоит к нашим дням, чем может показаться с первого взгляда, а потом, Олесь, мне почему-то думается, что голландец сообщает в своей телеграмме не только о преступлениях прошлого. Не только древние инки заставили его скрыться в глуши сельвы, сносить трудности лесной жизни, враждовать с полицией... Он открыл нечто большее, нечто более важное. И именно поэтому мы должны помочь ему.

Крутояр взглянул на часы, мрачно посмотрел на темную улицу.

— Да, заговорились мы немного, а Тумаяуа все нет.

Где же Тумаяуа? Обещал быть на рассвете, исчез загадочно, жди его. Крутояр заходит в хижину и сразу же в глаза ему бросается красный огонек, — это курит только что проснувшийся Бунч. Переговаривается с Самсоновым. Хорошо, что они не спят, надо посоветоваться. Крутояр зажигает свечу, вынимает из рюкзака большую карту Ориноко и приглашает всех к столу.

Последнее совещание перед тяжелым походом. Как быть дальше? Сейчас, когда нет под ногами шаткой, — но какой надежной! — палубы "Голиафа", когда не слышно за стеной добродушного покашливание милого Пабло, когда сельва подошла со всех сторон и зелеными стенами отгородили их от мира, тревога тоскливо заползает в грудь и парализует душу.

— До сих пор нам не удалось найти никаких реальных следов голландца, — говорит профессор, положив на карту свои широкие ладони. — Темнота, забитость, нищета — но этого хватает по всему течению крупных тропических рек. Мы могли бы и завтра с первым рейсовым пароходом отправиться в Сьюдад-Боливар и оттуда переправиться самолетом к Амазонке. Я хочу знать ваше мнение, друзья!

Он заранее знает их мнение и все же ставит перед ними это трудный вопрос. Бунч тоже кладет на карту свои полные волосатые руки с короткими, как сосиски, пальцами и делает вид очень строгого человека. Непоколебимым, твердым тоном он говорит, что они должны идти только вперед. Только вперед! Что они должны добраться до первого же индейского поселения и расспросить там о голландце. Только индейцы глубинных районов могли бы знать что-то о Ван-Саунгейнлере.

Индейцы глубинных районов! То есть менее цивилизованные, наиболее враждебные к белому человеку. Крутояр взвешивает в уме всевозможные варианты такого путешествия: схватка с краснокожими, преследования, полицейские провокации... Дело не только рискованное, но и почти безнадежное.

— Почему же безнадежное? — Восклицает Самсонов и удивление проступает на его продолговатом нежном лице. — Если мы найдем друзей и если эти друзья протянут нам руку помощи, мы можем сделать больше, чем надеялись — почти ликуя, заканчивает Самсонов.

Как ему всегда все легко представляется, этому вспыльчивому, милому Илье Григорьевичу! Крутояр хмурит лоб, сжимает кулаки на карте, будто хочет одним ударом выбить из ее черных глубин нужный ответ. Но здесь он снова видит странный огонек в глазах Бунча, уже совсем пробудившихся от сна.

— А вы забыли о нашем проводнике и друге, — говорит Бунч с тяжелым астматическим сопением, и огоньки в глазах вдруг перерастают в смешливые вспышки. Бунч смеется, радуется, торжествует.

Действительно — Тумаяуа! Загадочный туземец, маленький ягуар с гневными глазами, сгусток воли и природного ума. Они совсем, совсем не учли того, что Тумаяуа — не только сын этой земли, но и сын какого-то племени. Где его племя? Кто его родители, его родственники, его воины, которые могли бы вместе с юношей стать бок о бок в завоевании правды?

И вот в этот момент, как будто услышав слова Бунча, Тумаяуа выныривает из синего предрассветного мрака. Хлипкой тенью прокрадывается с улицы, неслышно, как лесной зверь, сбегает по деревянной лестнице и становится на пороге хижины.

Минута молчания, минута напряженного, радостного обмена взглядами, сверки мыслей, сверки сердец.

— Дорогой Тумаяуа! — обнимает его за голые трепетно ​​напряженные плечи Крутояр. — Мы ждем тебя.

— Тумаяуа сдержал свое слово, — говорит с порога индеец.

— Мы хотим спросить тебя, Тумаяуа, где живут твои родственники? Ты не мог бы провести нас к своему поселку? Мы хотим познакомиться с твоим отцом и твоими братьями.