Пламя.

Они где-то позади меня, всё ещё мелькают и воняют поджаренной плотью.

Звери ревут вокруг меня, светя своими слишком яркими глазами, дотрагиваясь когтями, таща бинты и иглы.

Квадраты, бесконечные квадраты надо мной. Квадраты, усыпанные миллионами, миллионами точек. Сто десять тысяч четыреста двадцать четыре точки, чёрные дыры и все в белых квадратах.

Голоса, жужжащие вокруг меня, как эхо из прошлого тысячелетия.

Слова. Звуки, которые должны быть понятными, но я их не понимаю. Слова, слова, слова, которые ничего не значат. Ничего.

Потеря.

Агония.

Скорбь.

Агония.

Лицо. Снова и снова, и снова.

Мечты о свете.

Мечты о темноте.

Темнота.

Хватит тьмы. Нужно держать её на расстоянии! Там в темноте звери. Им нужна моя кровь, моя плоть.

Не могу сделать вдох.

Я тону в океане тьмы и не могу дышать.

— Дыши, Икс, — звучит команда.

Я начинаю дышать, делая долгий болезненный вдох.

— Дыши.

Я дышу.

Руки ласкают моё лицо, чьё-то тело убаюкивает моё. Я нахожу утешение и смутно вспоминаю страх, пульсирующий во мне.

— Калеб.

— Дыши, Икс. Всё в порядке. Это был сон.

Боже, сны. Они опустошают меня, грабят мою душу.

Осознание возвращается как вспышка, словно молния поражает дерево.

— Отпусти, — я отползаю, — не трогай меня.

— Икс.

Я пулей вскакиваю с кровати, падая на пол грудой костей и прижимаясь в темноте к окну. Тень поднимается, эти мужские плечи, угловатое и красивое лицо, ангельское в своём совершенстве даже в затемненный профиль. Моя дверь открыта, впуская небольшой яркий лучик, пронзающий тьму, очерчивая слишком красивый силуэт, который хочет помочь мне.

— Прости. Ты знаешь, что мне нелегко говорить это тебе или кому-либо другому. Я никогда не извиняюсь. Несмотря ни на что. Но я виноват перед тобой, Икс, прости. Я не должен был делать этого, и я сожалею, — он присаживается рядом со мной, одетый в одни трусы-боксеры. Его одежда аккуратно сложена в кресле.

— Я знаю, — это всё прощение, на которое я способна.

— Тебе больно?

— Нет.

Касаясь пальцем моего подбородка, он поднимает моё лицо, чтобы я взглянула на совершенство.

— Посмотри на меня, Икс.

— Смотрю.

Эти глаза такие тёмные, такие загадочные, пронзительные, они открыты, печальны и обеспокоены.

— Не бойся меня.

— Я не боюсь.

О, оказывается я профессиональная лгунья, когда это необходимо.

Он поднимает меня и укачивает у своей твёрдой, тёплой голой груди. Я слышу пульс, медленный и стабильный. Он гладит мои руки, плавно убирает волосы назад. Я до сих пор в платье. Не знаю, сколько сейчас времени.

Моё сердце колотится в груди.

— Сара.

— Что? — позволяю себе смущённо спросить я.

— Её зовут Сара. Девушку, с которой ты меня видела. Сара Эбигейл Хиршбах. Её родители — евреи, видные члены ортодоксальной еврейской общины здесь в Нью-Йорке. Её отец — мой деловой партнер. И Сара... ну, у нас сложная история. Мы сходимся и расходимся. Она хотела бы, чтобы мы не расходились, хоть я и объяснил, что никогда такого не будет. Но она продолжает возвращаться, чтобы получить больше того, что я даю ей. На чисто физическом уровне.

— Почему ты мне это рассказываешь? — я изо всех сил стараюсь сохранить голос нейтральным.

Мой вопрос игнорирует.

— Я собираюсь быть честным с тобой, Икс. Никогда ничего не жди от меня. Ты знаешь обо мне всё, что необходимо знать. А правда... ты знаешь настоящего Калеба Индиго намного лучше, чем любая из моих других... знакомых — назовём их так — когда-нибудь узнает. Они получают меньше, чем ты. Меньше времени, и меньше меня в те краткие моменты. Ты... ты особенная, Икс.

— Сколько их?

— Кого?

— Знакомых, — я добавляю яда в свой тон.

— Много. Я не стану извиняться за то, кто я есть, Икс. Зверь в твоих снах? Мне нравятся такие звери. Всегда голодные, ненасытившиеся, не удовлетворённые. И много-много девушек, которых я... посещаю — они лишь лёгкие закуски. Перекусываю тут и там. Достаточно, чтобы продержаться, пока не наступит время пировать.

Его горячее дыхание ощущается на моей коже. Он рвёт моё платье сверху вниз.

— Калеб...

— Ты лучшая, Икс.

Его губы на моей коже. Руки пожирают плоть. Пальцы ищут мою влажность, моё скрытое тепло. Внутри меня есть страх, но он только возбуждает. Я боюсь, о... как же я боюсь крадущегося за мной хищника. Боюсь когтей в тени и хищного зверя, чей голод нельзя утолить. Я боюсь, но дрожу от волнения, когда мельком его вижу, и я не удивлюсь, если он пришёл за мной. Когда я вижу его глаза и отблеск лунного света от когтей, то знаю, что он пришёл за мной. Он сожрёт меня, поскольку я — всего лишь мягкая вещь, легко разделываемая плоть.

Но этой ночью? Этой ночью я обнаруживаю собственные когти.

— Нет, Калеб, — я освобождаюсь, обнажённая, но ещё в трусиках. Скрещиваю руки на своей груди, она вздымается от страха, нужды, гнева и бесчисленных бурных эмоций, слишком смешанных и непонятных, чтобы дать им название. — Нет. Ты причинил мне боль.

Тишина полна напряжённости.

Его ноги чётко попадают в штанины брюк, пуговицы на рубашке застёгиваются без промедления. Носки и ботинки также легко надеваются. Пиджак обтягивает мощное предплечье. Рука проскальзывает в карман брюк и вытаскивает телефон, белый экран ненадолго подсвечивается, после чего телефон снова убран в карман. Ключи звенят, вращаясь на указательном пальце.

— Я дам тебе немного времени, Икс, если это то, что тебе нужно. И я говорю в последний раз: прости, что обидел тебя.

Между этими словами есть скрытое обещание: твоё время, чтобы смириться с этим, ограничено.

Вопрос, что кипит внутри меня, когда моя входная дверь закрывается, и я остаюсь одна, очень простой: Смогу ли я смириться? Что делать, если не смогу?

Смогу ли я простить? Должна ли? И хочу ли я этого?

Боюсь, что нет.

И я боюсь того, что будет это означать в ближайшие дни.

Ты в одиночестве стоишь за моей дверью, спрятав руки в карманы. Волосы гладко зачёсаны назад. Ты одет в смокинг с узким галстуком-бабочкой на шее. Красивый, молодой и уверенный в себе. Жизнерадостный.

Ты мог бы быть Джеем Гетсби.

— Мадам Икс. Добрый вечер, — ты наклоняешься, официально целуя меня в обе щёки. — Прекрасно выглядите.

И это на самом деле так. Стилист прибыл рано утром, притащив с собой до отказа забитую одеждой стойку. Толстый мужчина низкого роста с искусственно посеребренными волосами, одетый в женский брючный костюм бледно-персикового цвета на четырёхдюймовых каблуках, улыбающийся быстрой искренней улыбкой, помог мне перемерить тридцать шесть платьев, прежде чем остановиться на том, что на мне сейчас. Платье, бренд которого я никогда не слышала, сшито дизайнером, чей логотип единственная вышитая буква «Z». Студент или возможно, дизайнер-новичок. Стилист не уточнил, лишь сообщил, что имя дизайнера не имеет значения, но не в этом случае. Платье алого цвета, свободного кроя от бедра, касается пола вокруг моих ног, юбка из лёгкого прозрачного материала, который, кажется, должен просвечивать, но нет. Верхняя передняя часть платья сексуальная, на грани непристойности, но при этом практически ничего не оголяет.

Вырез, полностью открывающий спину, спускается вниз до самого основания моего позвоночника и заканчивается в районе копчика. Треугольник алого шёлка обхватывает меня от шеи до рёбер и каким-то образом делает мою невыдающуюся грудь очень значительной. Тонкая, почти невидимая лента оборачивается вокруг моего горла и застёгивается на крючок и петельку. Стилист прилепил двухсторонний скотч вдоль внутреннего шва на моей груди, не позволяя платью раскрыться и показать больше, чем предполагалось.

Я настаиваю на своей любимой паре чёрных туфлей от «Джимми Чу». Стилист привёз довольно широкий выбор безвкусной, украшенной бриллиантами обуви, и хотел выбрать что-то из них, но я выбираю свои туфли. Если я собираюсь провести вечер, переживая и нервничая, то в привычной обуви буду чувствовать себя лучше. Причёска и макияж сделаны просто, но впечатляюще, волосы собраны на макушке, а несколько прядок свободно спадают, обрамляя моё лицо. Лёгкий макияж — немного теней, блеск для губ и немного румян на скулы.