— А скажи мне, Миколай Алексеич, дружок любезный, надолго пришла она, эта Советская власть?

— Думаю, Иван Никифорович, да и Алексей мой того же мнения, — навсегда. А ты что, не веришь?

— Не знаю… — Отец замолчал. Потом, не поднимая от стола головы, проговорил хмуро: — Если такая власть начнет тянуть у казаков по сто коней, как бы не всколыхнулись казачки за свое доброе…

Так и случилось. Спустя несколько дней нагрянули с гор в конном строю казаки, разогнали ревком и поставили атаманом казака-татарина, сына местного станичного муллы. Мятеж возглавили Полубояровы и офицер Клюквин. Будучи родственником полковника Карабельщикова, он прибыл с семьей в станицу и затаился, ожидая своего времени. В тот же день Клюквин в сопровождении нескольких казаков приехал к Никифоровым во двор.

— Раз сына не пустил, отдавай лошадь. Под командира сотни хороший конь нужен, — сказал он.

— Если хотите Мухорку, нет его… — Предчувствуя недоброе, Иван накануне отправил Михаила верхом на Мухорке в дальний аул к знакомому киргизу. Среди степняков у него было много друзей.

Под рев и крик всей семьи подседлали и увели Лысманку.

Сотня мятежников, не имея определенного плана, блудила по хуторам, брала фураж, спускалась с гор то в Губерлинскую станицу, то в Подгорную, посылала своих делегатов в низовские станицы. Те обещали на сходках поддержку, но выступили казаки лишь двух станиц — Верхнеозерной и Красногорской.

Вскоре стало известно, что от Орска на усмирение мятежников идет отряд Красной Армии под командованием какого-то Николая Каширина. В горах заухали раскатистые выстрелы. Раньше о войне знали только понаслышке, а теперь она к домам подступала. Поползли тревожные, бередящие душу слухи: одного зарубили, другого застрелили в тугае — и все свои, знакомые.

У каждого крыльца толпятся бабы. Руки под фартуками, глаза выпучены.

— Резня сплошная. Никого не щадят, ни малых, ни старых. А с девками что творят! Сохрани бог!..

У Никифоровых мать и тетка так были напуганы, что решили девчат на хутора отправить.

— Сидите дома и меньше слушайте брехню всякую, — сказал отец. А сам тоже не находил себе места-то в амбар побежит, то опять в избу вернется. А тут еще из аула Михаил приехал и своими разговорами всех переполошил.

— Красногорцы, озернинцы — не вояки… У них и винтовок-то одна на пятерых. А у Каширина и пулеметы, и пушки. Поставит возле пещерной горы батарею, да как даст…

— Что же будет? — с ужасом спрашивал Илюшка.

— В дом попадет — и вдребезги. Валится все кругом…

Узнали как-то вечером, казаки идут низовские на помощь. Мальчишки, конечно, первыми хлынули за околицу. У мостика, на взлобке, народ собрался кое-какой. Над головами церковная хоругвь, на ней белый конь Георгия-победоносца на шелковых тесемочках мотается. С иконами встречать вышли. Над станицей тишина нависла, даже петухи перестали горланить.

— Едут! Едут! Спасители наши! — запричитала какая-то тетка. Впереди метнулось облачко пыли. Длинная стежка темных всадников уже спускалась с первой крутенькой горки, как вдруг где-то совсем близко ударил длинный раскат грома. Ближние горы загрохотали, заухали, будто раскалываться начали. Строй приближающихся всадников мгновенно сломался и рассыпался на глазах.

— Батарея! — заорал Илюха во всю глотку и что есть духу помчался назад. Бежал, оглядывался на дома и с охватившей жутью все ждал, когда они начнут разваливаться…

Лишь дома узнал он, что с пещерной горы ударил всего-навсего один пулемет каширинцев и обстрелял сотню красногорцев. Они отстоялись где-то в ближнем овраге и только сумерками въехали в станицу, выстроились на площади, помаячили редким частоколом старых пик и разъехались на отведенные для них квартиры. К Никифоровым тоже двоих казаков поставили. Один, рыжий, добродушный, был безоружный. С пустой торбой в руках он ходил по двору вслед за матерью и клянчил:

— Насыпала бы, хозяюшка, еще маленько.

— Ты же скормил одну долю?

— Уморился маштак-то мой… Путь-то вон какой!

— Чего же с пустыми кабурчатами ехал? — спрашивала мать, насыпая по доброте своей еще долю овса.

— Брал малость, да скормил.

— Ни ружья у тебя, ни шашки… С чем воевать-то будешь?

— Сдали мы тот раз оружие… Вилы бы какие дала, хоть старенькие. Может, с одним рожком есть? Дай, которые не жалко.

— Эх ты, вояка! Нету у меня ни с одним рожком, ни с двумя. В коноводы просись.

— Да уж придется.

Рано утром всех, как молнией, пронзило известие:

— Бьются у татарских могил!

Забухали выстрелы, Илюшка подскочил к окошку. По улице проскакали несколько казачьих коней. За плечами у всадников коротенькие винтовки болтаются, ремешки от фуражек на подбородок опущены.

— Ради бога, уйди от окошка! — зашептала мать.

В ворота уже кто-то барабанил.

— Не ходи, Ванюшенька! — умоляющим голосом просила мать.

— Казаки же! Или ослепла?

Отец вышел во двор. Илюшка за ним. Остановился на крылечке. Солнце присело на поветь — прямо на старый, зимний окладок сена. Зажмурился от яркости. Открыл глаза, а во дворе уже два чубатых казака. Оба сидят на больших запотевших конях и о чем-то спокойно с отцом разговаривают. На них все самое обыкновенное, казачье — и шашки, и лампасы на штанах. Только на фуражках вместо кокард алели красные ленточки. Выговор тоже твердый, окатистый, под стать губерлинскому. Овса требуют.

— Насыпай в телегу и вези на площадь, — сказал отцу казак, у которого был гнедой белоногий конь.

— Сколько надо насыпать?

— Не жалей, папаша. Мы лишнего не берем.

— Сын-то небось беляк? — спросил второй, с пышными светлыми усами.

— Сын в ауле.

— Почему не в сотне?

— Не пустил.

— Кто это его не пустил?

— Я, отец.

— А не врешь?

— Ты сам в сыны мне годишься, чтобы враньем попрекать. Больно умен. У шабров вон спроси.

— Правда, не пустил. Хоть кого спросите, родимые! — раздался голос матери.

Она неотступно следила за отцом и, как только он начал задираться, очутилась рядом.

— Попить бы, тетушка, принесла, — попросил казак на белоногом коне. Илюшке он показался добрее светлоусого.

— Милости просим. Сейчас квасу нацежу. А может, молочка холодненького?

— Лучше квасу.

Пока она бегала за квасом, отец со светлоусым до всяких подковырок дошли. Нацедив квасу, Анна Степановна возвращалась из погреба и в сенцах наткнулась на Пелагею Малахову. Та бах ей новость: троих наших делегатов, что красногорцев поднимать ездили, поймали на Саринском шляху и зарубили, а сына муллы — атамана нового — посекли каширинцы на Татарской поляне. За Урал хотел убежать…

— А сердитый у тебя, тетка, хозяин-то, — сказал светлоусый и тоже выпил квасу.

— Он только с виду сердитый, — принимая ковшик, ответила мать.

— А мы на таких сердитых даже воду не возим… Давай сыпь овес, а сам айда на митинг. Да не жди, чтобы плеткой погнали…

— Не дорос еще махать на меня плеткой.

Отец огрызается, а у Ильи с матерью сердце в комок. А светлоусый все с ухмылочкой гнет свою линию. Ему что? У него за плечами трехлинейка, в кобуре рукоять револьвера, витым темляком взнуздана. Выхватит — и поминай как звали…

— Ванюшенька, ради бога, прошу тебя! Детей наших пожалей! Не слушайте его, товарищи станичники, родные мои! Выпивши он!

— А-а-а! — засмеялся светлоусый. — Значит, у тебя и винцо есть?

— Если для хорошего человека… В Орске оно, милое, прямо из чанов ручьями бежало, — сказал отец.

— Попользовался, стало быть?

— За свои, кровные…

Когда по станицам прошел слух, что в Орске громят винные склады, отец с Илюшкиным крестным махнули за дармовым вином. День и ночь скакали, а поспели к шапочному разбору. Все вино уже было растащено, да так — по бесшабашности, как говорил крестный — зазря разлито… Купили у торгашей сколько могли. Один бочонок у матери в предбаннике, в кизяках спрятан был. К свадьбе Манькиной берегли.

«А вдруг этот задира усатый развалит кизячную кладку?» — подумал Илья, но тут же решил, что не сообразит все-таки. Они с матерью аккуратно ее кизяком заклали…