— Капустку твою, Дуня, рубила, капустку… — Аннушка улыбчиво прищурила глаза.

— А чего сюда приперлась? — Голос Авдотьи начал срываться.

— Позвали, Дуня!

— Позвали… А ну-ка айда отсюдова!

— Не шуми, Дуня. Нюра у нас при исполнении обязанности, — деликатно пытался вмешаться Горшочков. — Она понятая.

— Кака еще понятая? Я этаких вертихвосток так турну из своего дому!

— Ты что задом своим дверь греешь? Думаешь, не войдем в твои хоромы? — сказала Аннушка.

— Выдь, я говорю!

— Что такое? Об чем крик? — спросил муж Авдотьи Панкрат.

— Понятая она у них, сотская! — злобно продолжала Авдотья.

— Погоди, Дуня, уймись. Что тут, Николай Матвеич, происходит? — спросил Панкрат у Горшочкова. — И нельзя ли спокойно, миром все решить?

— Мир уже, Панкрат Ерофеич, нарушен, — сказал Федя. — Отослал бы ты жену-то от греха подальше…

— Авдотья, чем зубы скалить с Нюшкой, поди согрей чаю. Ступай! — добавил он властно.

— Показывайте, гражданин Дементьев, ваш товар, — когда Авдотья вышла, потребовал Федя.

— А зачем вам мой товар? — Глаза торговца побелели. — Ежели штраф уплатить, так я с моим удовольствием.

— Штрафов покамест с удовольствием никто не платит… А вот цены на платки вы вздуваете, — сказал Горшочков.

— Ничем не докажете. Входите! — Торговец распахнул дверь.

— Постараемся доказать, — ответил Илья и вошел в горницу первым.

Платки не просто были навалены, а бережно, аккуратными стопками разложены вдоль стены по размерам и сортам. Тут было много серых, с пестрыми, узорчатыми каймами и ни одной паутинки.

— Говорите, не докажем и не узнаем? — Аннушка взяла самый большой платок с широкой белой каймой, с темно-серыми по краям рубчиками. — Ну как его не узнать? Лизы Мироновой золотые рученьки! Шестьсотпетельный раскрасавец! А эти два — тетки Зубайды. А те вон серые, одинаковые восемь штук — Полины Дмитриевой. Сказать, сколько вы заплатили за каждый?

Перебирая пальцами цепочку часов, торговец помалкивал. Панкрат, лаская завиток уса, отвернулся к окну. Он не мог видеть, как, раскрасневшись от волнения, в горнице свободно распоряжалась Нюшка, которую они пускали только на задний двор…

— А ты, Нюра, разложи товар, как полагается. Ведь можешь? — спросил Федя, с восторгом думая, как привезет он такую красоту в промкредсоюз и раскинет на прилавок перед капризными приемщиками — любителями занижать цены и сорта.

— А чего не могу? Всю жись иголками щелкаем. Вот эти все четырехсотпетельные, с сученой ниткой пойдут первым сортом. А эти два, редковатые и с расколками, вторым.

Илья писал акт, Аннушка называла сорт, размеры. Федя согласно инструкции диктовал цены. Когда акт был составлен, Илья хотел было подвести черту. Но Аннушка остановила его.

— Погоди, Илья Иваныч, почему-то нет ни одной паутинки. — Она посмотрела на торговца и членов комиссии такими растерянными глазами, будто была сама виновата в исчезновении паутинок.

— Слушай, гражданин Дементьев, ажурные были? Покупал? — спросил Федя.

— Все тут, что видите… — резко ответил Дементьев.

— Как же все? — с прежним удивлением спрашивала Аннушка. — Маша Ингина сдала, Минзифа — две, Поля Гришечкина. Задами уходили, и при мне деньги пересчитывали, и пух еще показывали. — Аннушка назвала еще несколько имен и фамилий.

— Предъявить придется, гражданин Дементьев. — Строгий вид Ильи ничего доброго не сулил.

— Зачем мне предъявлять? Я не собираюсь продавать их по вашим лимитным ценам…

— Придется, гражданин Дементьев, — ответил Илья, не спуская глаз с кожаного в углу саквояжа.

— Не думаю. — Торговец все еще был уверен, что отделается штрафом. Так считал и Панкрат Полубояров.

— Согласно постановлению губисполкома о лимитных ценах ваш товар подлежит изъятию. Вам будет заплачено именно по лимитным ценам, — заявил Илья.

— Я не знаю никакого постановления…

— Неправда. Вас знакомят и при получении патента, а также, когда получаете разрешение на торговлю в селах. А вы решили нас обойти. Саквояжик придется открыть и положить на стол паутинки.

— Вы не имеете права обыскивать, шарить в чемоданах! Может, еще в карманы залезете? — Платошник так разошелся, что начал выкрикивать бранные слова.

— Ведите себя культурнее, гражданин Дементьев, — предупредил Илья. — Если вы сами не предъявите ажурные платки, мы откроем саквояж…

— Нате, берите все! Хапайте! — Торговец раскрыл саквояж и выкинул на стол паутинки. Там их было больше десятка. Схватив одну, платошник с остервенением стал раздирать ее на мелкие лоскутки.

— Ты что же, хапуга, добро-то портишь? — закричала Аннушка. — Переплачиваешь нам, дурам, против артельных цен по трешнику, а за пух дерешь, как с Сидоровых коз. Ничего бы я тебе не заплатила, обманщику, черту лысому! На-кось, что сделал!

— Мой товар, что хочу, то и делаю! — кричал торговец.

— Ты, что ли, его вязал? — наседала Аннушка.

— Когда хотите получить деньги? — утихомирив Аннушку, спросил Илья.

— Не хочу я ваших денег! Жаловаться буду!

— Можете, — кивнул Илья. — Если вы отказываетесь от денег, мы зачислим их в депозит Наркомфина. При подсчете подоходного налога за торговлю и штрафа там эту сумму вам зачтут…

Пока писали акт, Федя сбегал домой, запряг лошадь и приехал на телеге. Платки увезли в пуховязальную артель. Торговец хоть и поартачился, но от денег не отказался.

Когда комиссия уходила, в сенях Илью задержал Панкрат. Взяв его за борт френча, прохрипел:

— Не слишком ли круто, Илька, поворачиваешь?

Илья отстранил его от себя.

— Это что, угроза?

— Совет дельный…

— Совет… — Илья покачал головой. — Ты ведь, дядя Панкрат, вроде умный… зачем же нас-то за дураков считаешь?

— Раз у тебя наган в кармане, то большого ума не вижу…

— Какой уж есть… Ты бы лучше своему братцу Сереге посоветовал, чтобы соображал и действовал поумнее…

— Ты на что намекаешь? — С тревогой в голосе спросил Панкрат.

— Он и без намеков хорошо знает, да и ты тоже… Бывай здоров!

— Нет, Илья, погоди, погоди! — пытался удержать его Панкрат.

Илье и в голову не приходило, какой страх посеял он им в сердце.

— Некогда! — Илья резко оттолкнул оторопевшего хозяина и вышел.

Дома, когда они остались вдвоем с Аннушкой, она взахлеб рассказывала:

— Тяпку я бросила и в амбар побежала по малому делу. Слышу разговор под навесом — голоса Серегин и торгаша этого: «Хорошее мы с тобой, Сергей Ерофеич, дельце обтяпали, — говорит торгаш Сереге. — Мануфактуру твою…»

— Какую мануфактуру? — хватая Аннушку за руку, спросил Илья.

— Из какого-то Сакмара-Уральска, чо ли?

— Сакмаро-Уральский потребсоюз, наверное?

— Так, так и есть! Правильно! Продал, говорит, с большим барышом. Получай свою долю, Сергей Ерофеич… Я нос в щелочку, и своими глазами видела, как он передал Сереге целую пачку червонцев и еще отсчитал сколько-то…

— Ты никому об этом не рассказывала? — Илья сразу понял, что это была за сделка. Мануфактура, полученная по нарядам из Сакмаро-Уральского потребсоюза, пошла в лавки частникам по самой дорогой цене.

— Что ты, Илюшка! Ни словечка. Полубояровы-то вон какие староверские властители!

Аннушка знала силу этого привилегированного рода. Поощряемый царской властью, он процветал и креп. Эта станичная аристократия вершила всеми делами, была высокомерна, надменна, любила жить за чужой счет.

— Аннушка! — Темные Илюшкины глаза загорелись. — Лапушка! Ты такое зацепила, такое! — Он встряхнул ее за плечи, поцеловал в щеку и закружил по комнате. — Ох, дельно! Теперь Сережку из кооператива вышибем, а на его место выберем тебя, тебя, Анна Гавриловна!

— А ну вас с шуточками! — Аннушка вырвалась из его рук. — Федя вон тоже все насчет пуховой артели подзуживает… Что вы на самом деле!..

— Ты, Нюра, сама не знаешь, какая ты есть!

— Какая? — Аннушка стояла возле кухонного стола, глаза ее подернулись слезами.