— Умница. Учиться поедешь, учиться!

— А-а! Учиться… — проговорила она задумчиво. — Это ты уедешь, а без тебя они нас тут сырыми сожрут…

— Зубы сломают. А тебе, знаешь, какое спасибо!

— Не надо благодарить, Илюшка! Я теперь с вами, комсомольцами, до гробовой доски. Мне бы только грамоты поднабраться… Я бы тогда кое-кому показала, почем сотня гребешков…

— Все будем учиться, все! Сплошь! Потому что машины у нас будут самые могучие, и товары в потребиловке самые лучшие! Чтобы зашел и оделся с иголочки.

— А Сережка Полубояров, выходит, вместо того чтобы своих станичников одеть, ту мануфактуру спекулянтам сбагрил, а барыш себе в карман?

— В том-то и дело! И, поди, не первый раз…

— Еще бы! Мало у них добра всякого. Сколько из Туркестану привозят пуха! Отдают самым бедным татаркам, тем, кому купить не на что, да по хуторам развозят. За осьмушку целыми ночами спину гнешь, гнешь, аж руки деревенеют. Сколько я для них платков, шарфов, перчаток напетляла, господи! А сейчас наши кустарки…

— Кустарок надо в артель агитировать, выгоду объяснить. А пух в долг давать! — проговорил Илья.

— Агитируют и пуха не жалеют. Только в артель почему-то привозят больше дебаги, а у Полубояровых тимирский пух — длинный, сизый, как дым. Волос живо выберешь и прядешь припеваючи. А дебагу-то щиплешь, щиплешь…

Аннушка говорила справедливо. Илья хорошо знал, что в бескрайних степях Туркестана у кочевников паслось несметное количество овец и коз. На приволье они так быстро плодились, что иные богатые скотоводы — баи не знали своим стадам счета и не могли регулярно вычесывать пух. Он сваливался на козах, превращался в плотно скатанное руно — дебагу, жесткую, грязную. Обрабатывать ее было очень трудно, оттого и качество изделий из дебаги было низкое. Много пуха закупали у кочевников агенты промысловой кооперации. Дебага шла вагонами, а серый тимирский пух отправлялся почтой ценными посылками, нередко совсем по другому адресу… Нетрудно было догадаться, как хозяйничали в полудикой степи дельцы разных масштабов и, конечно, частники.

— Ничего, Нюра, придет времечко, будут у нас свои козьи совхозы. Разведем красивых, породистых козочек — серых и белых. И козелков, конечно… — весело заключил Илья. Сообщение Аннушки кружило ему голову.

— Козочки… Нюрку поставите царицей над этим козлячьим царством, — усмехнулась Аннушка. — Эх, Илюха, Илюха! Твоими бы устами медок пить да в голубенькой рубахе ходить…

— И голубенькая неплохо… — Илья пристально посмотрел на Аннушку и словно впервые увидел, какое у нее тонкое, нежное и красивое лицо. Он смотрел на нее и терзался мыслью: «Что бы сделать для нее такое хорошее, доброе?»

— Знаешь, Аннушка, что я тебе скажу?

— Что?

— Ты только никому ни словечка! Ладно?

— Ладно.

— Про то, что ты мне сегодня рассказала, я в газету статью напишу. Да такую, с гвоздями!

— Дай тебе бог, Илюшка… — ответила она негромко и вздохнула.

В ту ночь Илья написал первый в своей жизни фельетон: «Как доверить козлу капусту, так и кулаку кооперацию».

Почти весь ноябрь 1928 года по мерзлой уральской земле громыхали кованые колеса телег, фургонов с высоко навитыми луговым сеном и чилижником. Из-за Урала на тугай налетал ветер-афганец, яростно срывал с деревьев последний сухой лист и мотал в степях сиротливый ковыль. В один из пасмурных дней, словно устав от гулкого чернотропья, мороз внезапно подобрел — на землю упал первый мягкий снег.

Галинка, та самая девчонка, что бегала к Аннушке с Илюшкиной запиской, везла на салазках укутанный куском мешковины чиляк. Останавливаясь посреди улицы, она задирала головенку и ловила губами снежинки, а то лепила снежки и бросала их в плетень.

— Галя! Галинка! — крикнула Аннушка и постучала в окно. После случая с запиской Аннушка стала все чаще зазывать Галинку к себе — совала ей то кусок шаньги, то пирог с калиной. А для бабки Аксиньи особо завертывала гостинец в старую Илюшкину газету. Нередко садилась она с девочкой рядом и решала простенькие, за третий класс, задачки. Со временем поняла, что многое, чему училась когда-то в школе, забыла. Как-то, проводив девочку, достала из сундука связку Колькиных тетрадей и весь вечер просидела, уткнув нос в задачник. Иногда, когда Илюшка задерживался в поселковом Совете, отодвинув книжки и рукоделье, опускала на стол голову и плакала, то ли от одиночества, то ли от горького вдовьего бессилия. А тут еще сиротка-девчонка прикипела к ее сердцу.

Иногда Аннушка не выдерживала и сама с узелком в руках бежала к скособоченному дому бабки Аксиньи.

Сегодня Аннушка приготовила для Гали две ленточки — голубую и розовую. Когда Галинка свернула с салазками к воротам, Аннушка не вытерпела и, накинув на плечи шаль, побежала встретить ее.

— Чо везешь, Галюшка?

— Баушка прислала Илюшке гостинцев, — Галинка сняла с салазок чиляк.

— Погоди, я помогу тебе.

— Ничего. Сама справлюсь… — Пыжась, Галинка внесла чиляк в избу и поставила на стол. — Тут соленый арбуз, капуста кочанная. И ишо баушка велела сказать ему спасибо за дровишки.

По постановлению общего собрания казаки ежегодно обеспечивали школу топливом. Илья попросил, чтобы попутно завезли и для бабки Аксиньи, жившей с внучкой-сиротой. Родители девочки умерли в голодные годы.

— Скажу, умница ты моя, скажу. Раздевайся, и мы с тобой будем щи хлебать. А еще, знаешь, чо я тебе приготовила! — Аннушка дотронулась до светлых взъерошенных волос девочки и тут же невольно отдернула руку. Схватила ухват и полезла в печь за чугуном с водой. Налила в корыто.

— А ну-ка давай сюда головку свою! — крикнула она.

Девочка охотно покорилась.

— Господи, волосы у тебя так скатались, как на той овечке шерстка! Бабушка не моет, чо ли?

— Моет, да плохо. У нее руки трясутся.

— Зажмурь глаза! Ты и сама могла бы помаленьку…

— Царапаю, царапаю, когда в бане. Да рази их расчешешь… Высохнут — и опять гребенка не берет…

— Густущие потому что… и промываешь плохо. Приходи ко мне в баню.

— А как же баушка! Я ей спину натираю.

— Приходите вместе с бабушкой.

— Старенькая она. Куда уж ей! А у тебя теперя Илюшка. — Галинка глубоко вздохнула.

— Ну и чо из того?

Подняв голову, девочка посмотрела на Аннушку светлыми, недетскими глазами и шепотом спросила:

— Он женился на тебе, да?

— Ой, чо ты! Скажешь тоже… — Аннушка старательно расчесывала влажные волосы девочки. «Вот и Колюшка был когда-то маленьким. Дочку бы мне еще…» Руки задрожали от такой, давно терзавшей ее мысли. — А с чего ты взяла про Илюшку-то? — машинально спросила она, думая совсем о другом.

— Значит, это, тетя Нюра, неправда? — пытала Га-линка.

— Да не крутись ты! Как можно, доченька! Я старше Илюшки, и сын у меня есть, Колюшка. Как можно!

— А говорят…

— Кто говорит, кто? — Гребень выскользнул из ее рук и упал на пол. Аннушка нагнулась за ним и поправила половичок.

— Тетка Палаша сказала…

— Выдумала она.

— Значит, врет Малачиха?

— Еще как!

— Ну и ладно, ну и пускай, — обрадовалась Галинка. — А как Илюшка хорошо на гармони играет! Мне бы выучиться!

— Выучишься! — Аннушка и не подозревала, какой близкой была эта Галинкина мечта.

— А ишо я на фершала выучусь. Сама стала бы Илюшку лечить, повязку переменивала бы каждый день.

— Хорошо и на фельдшера.

Тепло ребенка передавалось Аннушке. Сердце ее сжималось от радости, на глаза навертывались слезы. Дала бы им волю, да как расплачешься на глазах у ребенка, только спугнешь эту веселую, мечтательную детскую минутку.

— Подсохла твоя головка. Теперь и обедать можно! — Аннушка вытащила из печки чугунок со щами, пшенную кашу, сваренную пополам со сладкой тыквой, которую очень любила Галинка.

— Ешь, фельдшерица, ешь, касатка!

— Прямо уж!.. — На секунду Галинка перестала есть, поглядывая на Аннушку с пытливым ребячьим прищуром, вдруг бросила на стол ложку, скрестила руки на животике и звонко, заливисто засмеялась.