— Никифоров? — Взглянув на Илью и вобрав пышноволосую голову в плечи, заведующий прочитал направление. — Почему опоздал, дарагой?

— Был в доме отдыха, — ответил Илья.

— Ты что, очень уморился? — Тариэл Сардионович прищурил веселый кавказский глаз.

Илья молча пожал плечами.

— Ай-яй! — Черные, с проседью усики Шадури зашевелились. — Обиделся, дарагой! А если я тебе скажу, что твое место занято, совсем на меня рассердишься?

— Как это занято? — Илья не ожидал такого оборота дела. Его охватило пугающее предчувствие возврата домой. Это никак не входило в его планы.

— Пока ты там на лыжах бегал, музеи посещал, в киношку ходил с дамочками, мамочками… мы укомплектовали группу и приступили к занятиям. Что ты на это скажешь, дарагой товарищ?

— Ничего не скажу. У меня направление!

— Так надо было ехать учиться, а не развлекаться…

— Я не сам поехал. Мне путевку привезли.

— Кто привез?

Илья рассказал о Бабиче, но о своих станичных делах — ни слова.

— Значит, у тебя колоссальные заслуги…

Ирония заведующего приводила Илюшку в отчаяние. Он морщился, но молчал.

— Тут есть для тебя письмо, — сказал заведующий. — А с Ефимом Бабичем мы вместе Колчака били. Дутова почти до самой Кульджи гнали! Ладно! — хлопнув ладонью по краю стола, сказал Тариэл Сардионович. — Зачислим тебя сверх штата в бухгалтерскую группу.

— А у меня кооперативная.

— Це, це! — щелкнул языком завкурсами. — Нет кооператоров! Объединили. Только учет! Что сказал товарищ Ленин про учет, а? Социализм, понял? Будешь заниматься во второй вечерней смене. А вот со стипендией… — Тариэл Сардионович всю пятерню запустил в густую шапку волос, задумался. — Маленькая она у нас. Обед будешь получать за тридцать копеек. А на завтрак и ужин зарабатывать придется. Что умеешь делать?

Илья рассказал о работе в поселковом Совете и еще о том, что он член ревизионной комиссии кредитного товарищества и к тому же селькор трех газет.

— Печатных органов у нас пока нет… А писарей на бирже труда полно… А вот счетоводов, бухгалтеров нет. Мы их сотворить должны. Тебе еще где-то надо жить! А где?.. Це, це…

Тариэл Сардионович написал на клочке бумаги записку и отдал ее Илье.

— Иди к завхозу, он что-нибудь выдумает…

Завхоз находился внизу, в подвальном помещении. Он сидел за столом в старинном, с гнутыми ручками кресле. У него был единственный глаз — правый. На левый надвинута матросская бескозырка. По краям кресла, как часовые, стояли два костыля. Прочитав записку, он поднялся, застегнул бушлат на все пуговицы, сунув под мышки костыли, проговорил:

— Идем, парень.

Они завернули в первый же проход и очутились у открытой двери склада. С одной стороны на стеллажах лежали какие-то папки, с другой — свисали стопки наволочек и простыней.

— Бери вон полосатый матрац, иди во двор и набей его соломой. Сумеешь?

— Еще бы! — усмехнулся Илья.

— Набьешь и зашьешь, чтобы не сорилась. Если нет иголки, я дам. Пока все. Койка на втором этаже в седьмой комнате, первая направо от входа. Она там одна свободная. Потом придешь за бельем и распишешься.

В полутемном сарае, видимо бывшей конюшне, солома была свалена как попало. Илья набил матрац, умял поплотнее, присел на него с усталым, полным тоскливого уныния разочарованием. Хотелось с головой зарыться в солому и завыть… Ехал, ехал и приехал, чтобы сунуться носом в ту же, как и в Петровке, затхлую солому…

На улице гудел чужой, неспокойный город. Вспомнилась Петровка с ее теплыми домами, Аннушкины рыбные пироги, наваристая лапша из петушков… Здесь, как понял Илья, пироги будут совсем другие… Он вспомнил о письме и вскрыл конверт. Письмо было от Ефима Бабича. Он приезжал сюда на уездную партийную конференцию, побывал на курсах. Точно подслушав его мысли, Бабич писал:

Лицо Ильи горело. Стыдясь минутной слабости, он спрятал письмо. Это сидение на соломенном матраце запомнилось ему надолго… Взяв у матроса иголку с ниткой, Илья старательно зашил матрац, положил его на свободную койку, расписался за белье и отправился искать Кропоткинскую улицу.

— Голубчик, Илюша!.. Простите, Илья Иванович… Вас послал мне сам бог!.. — Такими словами, когда Илья объяснил причину своего визита, встретила его высокая миловидная женщина в светло-голубом, накинутом на плечи пальто, с дорогим песцовым воротником. Небрежность чувствовалась во всем ее облике — в укладке скрученной на затылке косы, в меховой, по-мальчишечьи сдвинутой на левый висок шапочке.

— Ефимушка хоть и не бог, а намного дороже всевышнего, — продолжала она. Красивое, чистое лицо ее было усталым, озабоченным.

— Он недавно был здесь, — сказал Илья.

— Да-а-а… — протяжно, со вздохом ответила она и стала проворно листать папку с каким-то делом.

— Зачислим вас делопроизводителем. Оклад — сорок рублей. Устроит? — Она взглянула на него светло-коричневыми глазами и улыбнулась.

— Да, конечно! Что я должен…

— Что делать? Выписывать и рассылать повестки, снимать копии приговоров и обвинительных заключений. Ну и обычное делопроизводство — входящие, исходящие.

Обязанности оказались несложными. Илья быстро с ними освоился и навел в канцелярии идеальный порядок, за что получил похвалу от самого судьи.

Илья проучился на курсах чуть больше года и был назначен на работу в Шиханский район, на должность инструктора райполеводколхозсоюза. Прав оказался Ефим Павлович Бабич, к этому времени колхозы были созданы повсеместно. Из переписки с Аннушкой и Федей Илья узнал, что и в Петровке создан колхоз «Красный Урал», а в губерлинских горах на реке Чебакле зарождался совхоз племенной оренбургской пуховой козы. Аннушка закончила в областном городе ускоренные курсы зоотехников и вернулась в станицу.

Если говорить по совести — в родные места Илюшку влекло неудержимо. Тянуло туда, где прорезались первые зубы и мать научила делать первые шажки, где вдыхал целебный воздух ковыльных предгорий, нырял в студеную уральскую волну, ходил босиком по свежей борозде. Не раз еще будут сниться ему горы и пригорки, куст калины в молодом, гибком березовом колке с пылающими, как капли крови, ягодами, горный чеснок на первых проталинах, голубые подснежники и резвый с задранным хвостом жеребенок на зеленом, поемном лугу. По пути на работу Илья решил заехать на пару дней домой. Со станции его вез знакомый хохол Пантелей Недымко с хутора Елшанского — яростный и непоколебимый единоличник.