— В огне сгорю, из пепла не встану, а в артель таку не пойду! Ще только гарнизуются, ще робить по-настоящему не начали, а вин, гад, хитруе притащить в артель матузок[5], або вожжи, що постарее, а новые дома поховал за ларем… Який же с него артельщик, тать его распротать? Конское путо повесил мерину на шею с узелками, все в лохмах!.. А я ж знаю, что осенью свил, паразит, целу связку и опять поховал… Кого же он, свинья така, путать хочеть? Чи жинку, чи бабку Авдоху? — Пантюха крыл соседа, размахивая кнутом. — Я бы таких хитряков и на поле не пустил, не то що в артель. Он уже зараз хочет робить чужими матузками? Лезуть в артель, як бараны в загон. А почему, скажи мне, Илька?

— Почему?

— Бояться, щобы их за Урал не выселили, вот и пруть дуром. А я хлебороб. Меня никуда не ушлешь! А ежели що, так я ставни досками заколочу, ребятишек в телегу — и айда! У меня таки руки, шо я одним топором могу вырубить живую иконку… Приходи и молись!.. А дом, хай вин коноплей зарастае… Возьму и махну на Магнитку. Там тоже Урал!..

Спорить с Пантелеем было бесполезно, да и не знал Илья толком, что происходило в селах. Подъезжали к Петровке. Промелькнули знакомые речушки-грязнушки, горки крутенькие — и вторая и первая. А старая пещерная сгорбилась еще круче, упорно рылась тупым акульим носом в наструганных сугробах, без передышки сопела свирепой поземкой. Усталый и продрогший, Илья подкатил к Аннушкиной избенке. Хозяйки дома не оказалось.

— В Чебакле, на кошаре живет Анютка, — не слезая с печки, ответила старуха. — Она нас с Галинкой переселила в свой дом — тут и дрова и кизяки.

Илюшка тоскливо стоял посреди кухни и тер озябшие руки. Не такой он ждал встречи.

— Тут ночуешь аль к своим отправишься? Отец-то у тебя уж больно карахтерный — близко не подходи и далеко не стой… На конюшне сичас работает. Привычный к лошадям, ну и при деле опять же.

— А остальные без дела, что ли?

— Заседают больше…

— Ладно, бабушка. Пусть заседают. Значит, так надо…

— А я ни чо… Карасину много жгут — одну бочку спалили, другую почали…

— Пойду к брату, а чемодан здесь оставлю.

— Не пропадет. Тута тулуп твой был, так его Анютка надела в буран. Ты насовсем вернулся?

— Нет.

— А я думала, свататься приехал…

— К кому?

— К Анютке, к кому же еще…

— Мудришь, бабка!

— А чо? Ты знаешь, как она за год в городе выпрямилась? И юбочки привезла с оборочками, кофтеночки с кружевцами да с рюшками. Барыня барыней! Тут без тебя начальник наезжал, ночевал сколько-то ночей… Чо уж там было промеж ими, я не знаю… Он человек самостоятельный и будто бы посватался, а Анютка ни в какую — говорит, неровня мы…

— Что за начальник?

— А кто у нас в районе самый главный из партейных?

— Бабич.

— Он и есть! Бабичев! Галинка сказывала, что он и при тебе наезжал. А раз она ему отказала, значит, тебя ждет…

— Выдумываешь, бабушка! Бабича перевели в другой район.

— Ну так с горя и переехал от греха подальше…

«Да, вдова, как горох при дороге», — подумал Илья, надел перчатки, взял для детишек и Насти сверток с гостинцами и отправился к брату. Михаил уже знал о его приезде, встретил в переулке.

— Ты что, ко мне дорогу забыл? Письма не мог написать, — упрекнул он. — Едет к Нюрке, а мы с Настей как оплеванные! Отец тоже…

— А что мне отец?

— Постарел он, и спесь спала, как с линялого быка шерсть… Про тебя все спрашивал… Как ты в городе жил?

— Ничего. Вот назначен инструктором в Шиханский район.

— Почему не к нам?

— Я же по разнарядке!

— Тогда другое дело. Я в бригадиры угодил…

— Ну и что? Плохо?

— Хуже некуда!

— Почему?

— Хорошо тебе, холостому… А тут Настасья… Вечером придешь домой, как выпотрошенный, а она начинает дергать тебя за кушак: рассказывай, что говорили на правлении, что решили, какие стояли вопросы на повестке. Начинаю отвечать, а она как попрет: и дураки мы, и бестолочь, то ей не так постановили, то не эдак сделали, семена не так провеяли, сена травим уйму и без всякого толку. Согнали триста шестьдесят пар быков и валят сено под ноги. Кто бригадир, спрашиваю, я или ты?..

— Ругаетесь? — спросил Илья.

— Спасу нет! Я даже заикаться стал, контузия сказалась!

Они сидели во дворе на брошенной без колес телеге. Михаил горячился, вскакивал, снова садился, курил одну цигарку за другой, теребил густые светлые усы.

— А председатель кто?

— Прислали. Рабочий. Иван Петрович Уфимцев. Механику хорошо знает, присматривается к хозяйству, к людям. Главное, честный и не пьет. А пахать научится, особенно когда трактора получим. Скоро нам дадут машины?

— Не сразу. Пока и на быках можно гору своротить! — сказал Илья.

— Что же ты не приехал ее сворачивать?..

— Я к тебе не ругаться пришел. Пошли в избу.

Дети были в школе. Настя месила на столе лапшу. Как и Михаил, начала с упреков: почему мало писал, не к ним заехал?..

Илья, оправдываясь, развязал сверток, достал пугачи для племянников, куклу Кланьке, а Насте зеленую кофточку с рюшками. Настя клюнула на подарок, как плотвица на бабочку, и расцеловала деверя.

Сели хлебать лапшу, по рюмке водки выпили. От второй Илья отказался.

— А я выпью, — проговорил Михаил.

— А может, хватит? Уж очень часто стали прикладываться после заседаньев разных, — сказала Настя.

— Часто заседают? — спросил Илья.

— Прокоптились, как лещи… Курят беспречь…

— Слушай, Михаил, ты сколько вожжей в колхоз отнес? — Илью давно подмывало задать брату этот вопрос. Разговор с Пантюхой Недымко не давал ему покоя.

— Каких вожжей? Куда тя повело, брательник? — Михаил суетливо стал шарить по карманам.

— Спрашиваю, сколько увез сбруи Пегашка в приданое?

— Иди ты со своей сбруей!.. Кисет вот не найду… — Михаил прятал глаза.

— Не шарь, вожжей там ременных нет, а кисет в полушубке, — засмеялся Илья.

— И правда! А то пристал с вожжами… — Михаил вскочил и побежал к висящему у косяка полушубку.

— Ну сколько все-таки ты, братуха, обобществил веревок? — обсасывая баранью кость, не отставал Илья.

— Да ты что на самом деле? — вмешалась Настя. — Вон они, в сусеке висят!

— Это я как раз и хотел выяснить…

— Ну и выяснил! — пуская дым в приоткрытую дверь, крикнул Михаил. — В газете теперь продернешь брата…

— Лошадь отвел в колхоз, а ременные вожжи смазал дегтем и в амбаре припрятал… Ты на что, братец, надеешься?

— Молод еще допрашивать старшего брата, — пыхтя у порога цигаркой, незлобиво огрызнулся Михаил.

— Ты о чем думал, когда прятал?

— И правда, на кой шут сдались тебе эти ремни? — вмешалась Настя. — Меня, что ли, взважживать…

— Черт попутал, язви их в душу! Сегодня же отнесу и кладовщику отдам. А путаников разных сейчас, знаешь, сколько? — заплевывая цигарку, продолжал Михаил.

— Пока вижу одного тебя…

— Я-то ишо что! Я сам себя дурманил… Тут твой дружок Федя Петров расшебутился…

— Как расшебутился? — встревоженно спросил Илья.

— Размахнулись они попервости с Николаем Горшочковым и сразу всех чохом в коммуну…

— Вдвоем решили?

— Почему же вдвоем? Поддержал их уполномоченный из военных летчиков, ну и мы голоснули!

— Всем скопом голоснули? — насмешливо спросил Илья. В городе он кое-что слышал от докладчиков о горячих головушках, пылких организаторах коммун. После известной статьи Сталина они угомонились, и все вроде бы встало на свои места.

— А чего не голоснуть? Летчик так говорил о двухэтажных домах с балконами, что бабы в рот ему глядели, как завороженные, будто оттуда не слова, а конфетки сыпались… А Федька все земли и ближайшие хутора объединил. Потребиловку и пуховую артель тоже в коммуну влили.

— А сельсовет не упраздняли?

— Покамест оставили… Федьку выбрали председателем, Горшочкова — заместителем. И коммуна и Советская власть все вместе, чин-чинарем и ничего упразднять не надо…