- Бесполезно, - хлестнул Петя, словно отвечая на её вопрос. Со свойственной ему в отдельные моменты неуловимостью движений он проворно крутанулся и в мгновение ока оказался вновь сидящим на табуретке. – Для меня невозможно понимать людей. Если я, пытаясь научиться этому, сам себе напоминаю мальчика, которому достался последний жёлтый одуванчик (тогда как все остальные получили пушистые) и который теперь в недоумении наблюдает парад семянок над полянкой, устроенный его друзьями, то с какой нелепицей сравнить то, чем я выгляжу в глазах окружающих, - он забарабанил пальцами по столу.

-  С канатоходцем, на которого не действует притяжение, - Зоя стукнулась затылком о стену, к которой оставалась так бессмысленно припёртой, и с усталой ненавистью к себе посмотрела на лампу.

-  Я пытаюсь расшифровать твою метафору, - через минуту сказал Петя. – Что она должна значить? Мне не дано упасть и оттого моё движение по канату не есть трюком, а есть будничным действом, ни у кого ни вызывающим интереса. Так?

Зоя покосилась на него, внутренне улыбнувшись. Она отлипла, наконец, от стены с таким чувством, с каким могла бы выносить из квартиры ёлку в начале февраля, выдвинула себе табуретку, села рядом, и, подперев подбородок, умилённо уставилась на Петю. Ей захотелось немного вспушить его курчавые волосы, но было лень сразу провоцировать неоднозначности.

-  Ты такой страшный эгоист… Даже тут. Хотел понимать людей, и всё равно переключился на себя: уже не каковы люди, его заботит, а каков он, пытающийся понимать людей.

-  Нет, я хочу понять, - с уязвленным недоумением, граничащим с наивностью, перебил Петя.

-  Это моя метафора, - отозвалась Зоя, мягко, по-родственному улыбаясь. – Она про меня. Не про тебя. Ясно тебе?

-  И что она значит? – мгновенно успокаиваясь и мгновенно же увлекаясь новой мыслью, полюбопытствовал Петя.

Зоя глубоко и добродушно вздохнула, облизнула губы, приготовляя их к ответу, и задумалась.

Что она значит, Зоя? Страх падения. Чтобы поддерживать его, нужен канат. Ведь если исчезнет канат и больше нельзя будет прятаться за страхом падения, её инертность предстанет обнажённой во всём своём прыщаво-целлюлитном безобразии.

-  Хочешь чаю? - шёпотом спросила она, возвращаясь от мыслей к Пете. – Кофе?

-  Я думал, ты захочешь выпить.

-  Захочу. Но я слишком устала и соскучилась, чтобы сразу начинать пить, - вдруг высказала Зоя свою мысль и даже не пожалела о ней.

И Петя это почувствовал. Перестал барабанить.

-  Зоя, я тоже соскучился, - сказал он будто бы с открытием для себя. И его глаза замерцали тем подкашивающим ноги выражением, от которого у неё ещё целый месяц будут бежать мурашки по спине. В этом взгляде обещание целой Вселенной, в нём вращаются, подобно планетам, миллионы вопросов и ответов, льются метеоритные дожди впечатлений, и каждый день восходит приключенческая звезда. Рядом с этим взглядом, всё содержание коего, если выразить его в словах, нивелируется одной скептической усмешкой, но которое, если видеть его в Петиных глазах, словно доказывает неверующему существование чуда, Зоины умозаключения и принятые ценой многомесячной работы над собой решения притворялись спящими. В этом взгляде была вспышка, освещающая главные достопримечательности Пети, но помимо того, в нём было качество, в существование которого Зоя верила только наполовину, ибо не могла ни опровергнуть его, ни подтвердить его естественность собственным опытом, и потому всякий правдоподобный след этого качества разглядывала с любопытством и сомнением (как могла бы женщина, никогда полностью не удовлетворявшаяся, наблюдать за чужим оргазмом). Этим качеством было восхищение.

Второй раз за вечер (какое там – за пять минут) она поймала себя на мысли, что готова наброситься на него. Это могло значить только одно – её нервы на пределе.

Способ взять себя в руки подвернулся сам: Зоя вспомнила, что таким же взглядом он смотрел на Гламурную Выдру (которую за её раннюю розовую красоту так прозвала женская половина школьного человечества), когда она сконфуженно всплеснула руками над своими учебниками, уроненными от неожиданности Петиного налёта не неё. После того рокового столкновения Петя сох по ней два месяца, и, судя по всему, небезответно, но когда вся школа уже собралась воспринимать их как пару, он отвлёкся на скачки на ипподроме.

Внутренне поморщившись, Зоя встала к плите.

-  Будет ещё одна скорая. Примерно через час, - пояснила она. – Нам нежелательно пьянеть до её приезда.

- Она умрёт? – спросил Петя, заставляя её руку застыть на ручке чайника. – Зоя!

Она оставила чайник на плите, не зажёгши огонь, подвинулась к шкафчику и вытащила бутылку коньяка со словами: - К чёрту врачей. Они сами приедут в стельку пьяные, вколят пару шприцов, чтобы она не стонала.

-  Когда? – спросил Петя.

-  Примерно через час, я же сказала. Но потом уже на всю ночь, надеюсь. Так было в предыдущие три, - Зоя разлила коньяк по рюмкам.

-  Когда она умрёт? – уточнил Петя свой вопрос.

-  Месяц, неделя, три дня – когда угодно.

Петя кивнул так, словно что-то понимал в этом. Но он не мог понимать. Зоя вдруг почувствовала отвращение, в эту секунду он казался ей как никогда инфантильным. Спрашивал о смерти её бабушки как о футбольном матче или как о приезде сельских родственников. И сейчас у него в голове наверняка кувыркаются пошлые мысли, что было бы проще, если бы скорее. Идиоты, все они, кто думают так, не переживши. А те, кто думают так, пережив, скоты.

-  Зоя, почему мы увиделись только сейчас? – услышала она один из тех Петиных вопросов, которые заставляли поверженно заткнуться все её внутренние голоса. Петя был встревоженный и недоумённый. – Как ты с этим справляешься?

-  Как все, - мрачно ответила Зоя, растаяв внутренне и выпивая залпом рюмку коньяка. – Хорошо, что мы не увиделись до сих пор. Это расслабило бы меня. А так я много думаю. Много старых и новых мыслей: как люди отпускают своих близких. И что это – когда они сначала допускают мысль, что их родственник умрёт, а потом перестают бороться, - что это: слабость признать неизбежное уже совершающимся? Или, наоборот, проявление силы духа, позволяющей смелее принять неизбежное и даже подтолкнуть любимое существо ему навстречу? И каково это: понимать, что все вокруг смирились с твоей смертью и строят планы после тебя? Даже если ты сам смирился с наступлением  смерти, как принимать их заботу, пока остаёшься живым, пока ещё осознаёшь, а они уже в реальности, где тебя нет. Каково это – видеть, что в стремлении облегчить свою скорбь, избежать разочарования в вере, закалить себя страданиями, они принесли в жертву последние вспышки твоей жизни? Нет… Со мной так не будет. Если она когда-нибудь умрёт, это будет неожиданно. Пусть говорят, что им угодно. Я не собираюсь готовиться, - Зоя наполнила и выпила вторую рюмку.

-  Мы не будем готовиться, - помотал головой Петя. – Ты меня знаешь – я всегда за экспромт. А мы лучше пофантазируем.

Зоя не удержалась от смешка.

- Нет, ты не выпьешь больше ни рюмки, пока не скажешь мне, что бы ты сделала. То есть, ты умираешь, но ты в сознании. У тебя минуты, может, часы, не больше. Что бы ты вытворила?

Зоя закатила опьяневшие глаза и покачала головой.

-  Ну, например… - Петя загадочно ухмыльнулся. – Пригласила бы исследователей, журналистов, позволила им подключить к себе какие угодно приборы, снимать себя, записывать. Пусть зафиксируют весь процесс. И в самом конце, умирая, сказала бы что-то в духе: люди, будьте добрее друг к другу, прекратите войны и убийства! У меня перед глазами души грешников, и я содрогаюсь от их страданий. Спасайтесь, пока не поздно. Ну и всё в таком духе, - Петя задиристо запрокинул голову в ответ на колкий Зоин взгляд. – Разве было бы плохо?

-  А почему просто не послать всех? – вызывающе поинтересовалась Зоя. – Зачем что-то сочинять? А ещё лучше – сказать им, наконец, правду. Люди, вы мудаки и никчёмушки. Просыраете жизни в самообмане, иллюзиях и погоней за общественным мнением. Были вы, не стали вы – Вселенная и не пукнет. Вы жалеете меня, а какая между нами разница? Только та, что вы – более шумный кусок какашки, чем я буду через час. Ну, адьё, дорогие, счастливо оставаться.