Петя беззвучно покатывался со смеху.

-  Не лучше ли тогда закинуться и наблюдать вместо какашек в небытие радужные водопады? Уходить в эйфории и без боли.

-  Нет, я такой грех на душу перед самой смертью брать не хочу.

-  А послать всех и сказать им, что они какашки, – это не грех?

Зоя хохотнула, пожимая плечами.

-  Зойка, ну скажи… - взмолился Петя. – Что бы ты серьёзно сделала?

-  Я не знаю. Откуда я могу знать?

-  Ты бы сделала что-то покруче моих страшилок. Ты бы что-то настоящее сделала, я тебя знаю.

-  Самое страшное и смешное, что я ничего бы не сделала, - сказала Зоя. – Сложила бы руки и закрыла бы глаза. Это самое правдоподобное, что приходит мне на ум.

-  Я рассчитывал услышать, что ты, как минимум, позвонила бы мне.

-  Донов, всё, отматывай. Тревога уже сработала. К чему клонишь? На что пытаешься меня спровоцировать?

-  Зоя, - расхохотался Петя. – Возьми выпей ещё, а то невозможно с тобой общаться, - он сам налил ей, а заодно вспомнил и о своей рюмке.

Выпитый коньяк будто переключил его в другой режим. Губы сомкнулись, а взгляд отдалился, и было видно, что он о чём-то увлечённо размышляет, и Зоя спохватилась, мучимая ревностью к его мыслям, которые он предпочёл в эту минуту её обществу, и одновременно досадуя на себя, что вольно или невольно подтолкнула его к этому.

-  Эй, - она тронула его ногу под столом. – Чего помрачнел?

-  У? – опомнившись, Петя вскинул на неё недоумённый взгляд, настолько чужой, что Зоя сглотнула.

-  До-нов… - прошептала она со сдерживаемым отчаяньем, не глядя на него, таким тоном, словно его здесь не было.

Он уставился перед собой с неким смирением в лице.

-  Я превращаюсь в изгоя, - сказал он ровным голосом. Зоя хорошо знала один манёвр: прискорбные самооткрытия  для демонстрации тонкости душевной организации. Порою, следуя капризу своего комплекса неполноценности, Зоя и сама насекала на этот крючок меланхолически настроенных типов, претендующих на роль ценителей сложных личностей, - для этого ей нужно было сделать признание, подчёркивающее её чудаковатость, и которое должно было оттолкнуть от неё большинство, но взволновать чуткого собеседника. Зоя заподозрила Петю сейчас в использовании этого приёма, но, как ни придирчива она была, признаков фальши в нём не обнаружила. Он говорил без расчёта. Говорил в её присутствии так, словно был наедине с собой, – именно к этому выводу Зоя склонилась и, допуская, что он может быть ошибочным, восполнила это сомнение верой. Она хотела верить, что он верит в такую прямоту между ними, какую она сама считала невозможной. Пусть мысль о том, что он говорил без намерения расположить её к себе, а просто потому, что хотел высказаться, слишком самонадеянна, но эта мысль согревала ей душу. Петя, между тем, продолжал, всё так же отстранённо и, как показалось Зое, недоумённо. – Чем старше я становлюсь, тем короче допустимый диапазон общения. Меня это напрягает, Зоя. Напрягают люди, с которыми нужно фильтровать каждое слово – знаешь, есть такие любители подтекстов, - Зоя осеклась – почему-то ждала, что он сейчас будет говорить о другом. – Берут фразу и варьируют смыслы, ищут, к чему бы прикопаться или на что обидеться. Например, я скажу: «когда уже эти пидорасы оставят геев в покое?», а он спросит: «откуда такой живой интерес к этой теме?». Я в восторге от её самоиронии засмеюсь над шуткой и подхвачу, а она тут же уязвлённо: «и что тебя так развеселило? с чем именно из сказанного ты так радостно согласен?» Какого чёрта мне это нужно? Я хочу душевного общения – это когда люди друг друга не задевают и не напрягают, не судят, не воспринимают на свой счёт, не выпендриваются, не захлёбываются в пене, не психоанализируют, но позволяют себе ляпать, что вздумается, и просто наслаждаются обществом друг друга. И ведь мы умели так общаться, Зоя, вспомни нас школьниками и студентами. А сейчас, стоит мне расслабиться, тут же оказывается, что кто-то неправильно воспринял мои слова, кто-то сделал для себя какие-то выводы. Своим тоном они намекают мне, что я должен забрать слова назад, извиниться, передумать. Я должен идти на поводу у их комплексов и изменить мнение о них, а если изменить не могу, то хотя бы сказать, что изменил. Чувствую себя в детском дворе, ограждённом перилами. Поднимаю ногу переступить, а на меня смотрят как на предателя. Ради чего этот цирк, Зоя? Ради сохранения какой-то общности? Ради избегания одиночества? Но моё одиночество в тысячу раз приятнее этого общества… - оборвав тираду, Петя испытующе посмотрел на неё. – Скажи, дело во мне?

Зоя пьяно захихикала.

-  Я думала, ты намекаешь, что дело во мне, если честно, - смеясь, призналась она. – Думала, ты всё это говоришь, чтобы меня упрекнуть, что я такая деревянная сегодня. Думала, ты меня таким способом расшевелить хочешь. Донов, извини, - она схватила его за руку и сжала, не удерживая смеха. – Ну, прости, это очень забавно.

Зоей овладела решимость напомнить, доказать ему его уникальность. Она вскочила, шагнула к нему и, став за его спиной, крепко обняла его голову.

-  Всё-таки дело во мне, да? – продолжал Петя, спрашивая то ли у неё, то у какого-то незримого собеседника. Он в ответ обнял её руку, обвившую его шею. - Что в моих словах заставляет людей подозревать подтексты? А меня, в свою очередь, заставляет потом вкладывать эти подтексты – без всякого смысла и цели, просто потому что я принимаю это как правило игры? И одновременно с этим я теряю способность говорить с людьми так, как хочу, и вести себя по-своему.

-  Петя, мы никто не умеем общаться друг с другом, вот и всё, - крепко держа его голову одной рукой и поглаживая его по голове другой, со слезами на глазах сказала Зоя.

-  Мы с тобой умели раньше, - с упрёком сказал Петя. – Общение – это не способ достижения какой-то цели, а и есть конечная цель.

Зоя отпустила его и вернулась на свою табуретку. Без внятных причин она почувствовала то облегчение, которое наступает, когда проясняется скрытая проблема и все силы направляются не на наказание виновных, а на её решение.

-  Донов, - нежно протянула Зоя. – Ты умный и переменчивый. Твои мысли не обременяют и не порабощают тебя. А они не верят, что можно думать так, как ты. Оттого и уверены, что ты лжёшь, а раз лжёшь – значит, с какой-то целью. Вот и приписывают тебе подтексты. Я же говорю, они – уроды. И я такая. Но я не буду такой, - Зоя почувствовала, что по её лицу текут слёзы. – Я не буду такой, обещаю тебе. Потому что ты есть, я не буду такой. Я верю тебе. И, чёрт тебя возьми, пусть ты манипулируешь мной или пусть это мои комплексы – мне плевать, ты добился своего. Ты меня таки расшевелил.

Петя завороженно воззрился на неё.

-  Донов, ты умеешь так со мной делать… Будто кожу с меня снял и повесил на вешалку в шкаф, - не вытирая льющихся по щекам слёз, проговорила Зоя.

-  Я кретин, - Петя покачал головой с безнадёжным видом, и в ту же секунду почувствовал, как Зоя больно вцепилась ему в руку. Он положил сверху свою вторую и тоже крепко сжал её руку. – Даже в минуту, когда у тебя беда, я всё перевожу на себя.

Зоя всхлипнула с улыбкой.

-  Я всегда ценила твой талант отвлекать меня своими проблемами.

Они смотрели друг на друга одну секунду, крепко сжимая руки и оба чувствуя одно и то же сдерживаемое желание: засмеяться. Потом Петя снял её руку со своей, поцеловал и вернул на стол.

-  Пить, пить, пить, - сказал он. – Только пить тут поможет.

-  Давай, наконец, выйдем на балкон и покурим, - сказала Зоя, ощущая, как ослабляются сжимающие её тиски. Впервые за вечер на неё не давили стены, а свет кухонной лампы не источал яд. Воздух сделался мягким и, проникая в неё, сглаживал внутренние заусеницы.

Они стояли на балконе, соприкасаясь боками, и старались выдувать дым так, чтобы он не просачивался в квартиру сквозь щели в окнах. Петя курил исключительно ради компании – он не был заядлым курильщиком и мог не курить по нескольку недель, но если под рукой оказывалась пачка – дымил без остановки, так что мерзкому удушливому кашлю хватало одного дня, чтобы завладеть Петиными лёгкими и потом в течение месяца дразнить их.