-  Тогда я чищу зубы и в постель, - сообщила Лолита. – Вы ещё остаётесь?

-  Я тоже иду, - Маша встала. – Девчонки, потушите свет, когда будете ложиться, если Серёжи ещё не будет.

-  Я тоже спать, можно? – зевая, сказала Зоя. – Покажи мне ещё раз, где детская и куда ложиться.

-  Пойдём, - вздохнула Маша, улыбаясь. – Отведу тебя, уложу и одеялком укрою.

-  А я посижу ещё, - подвигая к себе бутылку, сказала Тамара. – Тушите свет, я помедитирую…

Через пять минут Зоя выскользнула из ванной со стянутой кожей на лице и мятной свежестью во рту. В кухне уже было темно, мягкий поток света из Машиной спальни румянил коридор. В три шага Зоя оказалась на пороге детской и заметила Лолиту, появившуюся из своей комнаты и направлявшуюся, по всей видимости, тоже в ванную. В ту секунду, когда Зоя собралась прикрыть за собой дверь, она, не успев опомниться, оказалась в руках Лолиты. Та стояла на пороге и сжимала оба Зоиных предплечья.

-  Ты хоть представляешь, - членораздельно произнесла Лолита. – как я тебя люблю? - протянула руку к Зоиному лицу и медленно сжала её подбородок.

Зоя сглотнула.

-  Иди сюда, - прошептала она.

-  Это ты иди сюда, - сказала Лолита, притягивая её к себе и сжимая в объятьях. Отстранившись через секунду, она поцеловала Зою в лоб и сказала. – Спокойной ночи, - взялась за ручку двери, чтобы закрыть снаружи, и обвела Зою оценивающим взглядом. – Отдохни и выспись, пьянь.

-  На себя посмотри, - огрызнулась Зоя, прежде чем они оказались по разные стороны двери.

Тамара подкрутила звук до максимума. Верная убеждению, что Вагнера лучше всего слушать поздней осенью, в этот вечер она остановилась на Лоэнгрине. Подошла к окну посмотреть на дрожащие капли, и ей показалось, что с каждым тактом за окном разворачивается таинственный мир ночи, хоть и безобидный, но отпугивающий, хоть и манящий, но избегаемый, ожидающий её с тех пор, как взрослые хлопоты вытолкнули её из детства; мир, о котором она помнит, но для которого по сей день не нашла времени и душевных сил.

Тамара не боялась сомнений – она расценивала их как здоровый симптом внутреннего обновления. Тамара искренне считала себя человеком гармоничным и верила, что способна давать себе трезвую оценку. Характер сомнений и её собственная реакция на них были для Тамары главными показателями того, вносить ли изменения в стратегию или тактику своей жизни либо же наслаждаться тем возбуждающим действием, какое сомнения имели на её воображение, заставляя моделировать забавные ситуации в прошлом, настоящем и будущем или, как сказала бы Лолита, рефлексировать, или, как сказала бы Зоя, плодить иллюзии, или, как сказала бы Маша, мечтать. Потому Тамара использовала сомнения как повод повторить свои аксиомы, доказать свои теоремы и немного пофантазировать.

Размышляя о том, правильные ли выборы она совершает в жизни, ничего ли принципиально важного не упускает, Тамара поглаживала щёки тыльной стороной пальцев и покачивала головой в такт музыке. Чаще всего эти вопросы, разогнавшись, налетали на одну и ту же несокрушимую стену: аргумент, что для человека, обретшего себя и живущего в мире с собой, просто немыслимы роковые упущения и принципиально неверные повороты. Коль скоро она знает и принимает себя (а то, что она знает и принимает себя, было Тамариной аксиомой) – она движется по своему пути, чей маршрут определяется таким количеством факторов, какое ни один ум не в состоянии охватить, так что перепроверять его просто глупо, а значит, единственный маяк – это собственные ощущения, помноженные (или поделённые) на интуицию и здравый смысл осознанного и принимающего себя человека. Таким был гессевский Демиан (это была одна из любимых Тамариных книг в подростковом возрасте). Таким стал гессевский Синклер. Такой удалось стать и самой Тамаре. Это святое убеждение позволило Тамаре воспитать в себе завидное свойство легко отказываться от того, что не шло ей в руки или выскальзывало из них. Оно же, в конце концов, помогло ей пережить главную потерю в жизни и привело к победе веру в то, что, каким бы дорогим для неё ни был Жорик, ради сохранения себя ей нужно отпустить его. А сомнения и фобии – ради тренировки равновесия или, в конце концов, ради контраста. К чему ей суждено прийти – она придёт. Усердия и смелости у неё не отнять, а направление, в котором надо прилагать силу, слишком очевидно, чтобы расходовать её на тыканье в небо.

Тамара взмахнула руками и энергично бросила их, наблюдая, как в темноте кухни зажигаются десятки глаз, сверкает медь духовых, выступают благородные грифы виолончелей. Мах - взметнулись смычки, ещё мах – валторны перехватили тему, взгляд в сторону тромбонов – губы у мундштуков, готовы вступать. Безошибочно выбранное мгновение, мах – вступают, сосредоточенно повторяют тему. И тогда Тамарины руки приказывают всем угомониться, выровнять звук, повести его за её движениями к радости и покою, а потом – чшшшш, уступить место короткому, но красноречивому соло гобоя.

Расставив ноги неподвижными опорами на ширине плеч и совершая внушительные махи руками, Тамара лишь изредка открывала глаза и самозабвенно раскачивалась, - она была подобна Сирин, летящей в яблочный сад, и своей волшебной силой могла заставить оркестр вытворить даже невероятное, например, вдруг замедлить темп или дать одним инструментам вступить вместо других или прозвучать пьяно там, где партитура требует форте.

Время ночи перетекало в музыку, и Тамара продолжала дирижировать, вынашивая догадку, что, если понадобится, она добьётся послушания не только от оркестра, но и от всего того, что она любит, ведь право управлять тем, что нравится, и есть главная награда за любовь, главный смысл обладания.

Тамара дёрнулась и судорожно вырвала из ушей наушники. Ослеплённая неожиданно зажёгшимся светом и оглушённая тремоло, исполняемым на кухонной плитке миской, которую она неловким движением столкнула со столешницы, Тамара в ужасе смотрела на интервента, который, в свою очередь, круглыми глазами смотрел на неё.

-  Мама была слишком требовательна к тебе, когда узнала, что ты сделал тогда в туалете, но мы оба знаем, что её жестокость объяснима, ведь в ту минуту она не была готова к увиденному, на её месте почти любая женщина отреагировала бы так, - чуть было не сорвалась с Тамариных губ фраза, заученная ею по настоянию Жорика. Это фраза, которую нужно было произносить громко и напористо, была его заготовкой для критической ситуации – психологический манёвр, призванный хоть на секунду сбить с толку незнакомца, и, во-первых, выиграть время на спасение, во-вторых, по его реакции оценить его намерения. Жорик сильно интересовался психологией маньяков, он пересмотрел все фильмы Романа Полански и изучил тонну уголовных дел, связанных с серийными убийствами, и даже вёл дневник, куда записывал свои соображения и теории об оптимальном поведении в случае встречи с маньяком. Жорик был одержим страхом, что Тамара станет жертвой настоящего маньяка, и потому заставил её выучить наизусть все его наработки.

Тамара уже произносила в уме заученную речь, но, не дойдя до середины, сообразила, наконец, что ошарашенно взирающий на неё мужчина – не маньяк, а Машин муж, Серёжа.

-  Всё нормально? – осторожно, будто опасаясь, чтобы на него не бросился сторожевой пёс, Серёжа подвинулся вдоль стены к дверному проёму, видимо, готовясь сбежать в коридор. Оказавшись на пороге этой двери, он, уже утвердительно, повторил. – Всё нормально.

Осознание комичности ситуации подобралось к Тамариной голове и судорогой прошло по её лицу, сменяя испуг на сдавленную ухмылку. Тамара робко всхлипнула от смеха, потом ещё раз, и ещё, затем непроизвольно хрюкнула, а через секунду уже безудержно гоготала, зажимая рот рукой.

Серёжа смотрел на неё с прежним изумлением, но, заражённый её приступом, теперь ещё и диковато лыбился.

-  Мне надо выйти, иначе я сейчас всех перебужу, - сквозь хохот пробубнила Тамара.

-  Хорошо, - опасливо кивнул Серёжа.