— Предположение это правильным оказалось? — как-то машинально спросила я.

— Да. И удивительно плодотворным, — так же автоматически отвечал он.

— Вот оно что… А Вадим Павлович знает об этом?

— Он сам и посоветовал Родионову, моему научному руководителю, взять для моей работы это его предположение.

Хоть и чувствовала я уже, что не о том мы с Игорем сейчас говорим, но продолжала выспрашивать его, точно все это мне зачем-то нужно было знать, и до конца знать.

— Тогда что тебя волнует?

— Просто не понимаешь еще ты, не знаешь, какие взаимоотношения в наших научных кругах… Они ведь не такие, как у вас на заводе.

— У нас, конечно, все просто и ясно, — даже помогла я ему и не удержалась: — По твоей работе — и твоя цена!

Но Игорь не слушал меня, все будто в трансе каком-то находился, договорил чуть не горестно:

— И представляешь, если на моей защите Вадим просто промолчит?.. И даже критиковать меня не будет, и не похвалит, а просто промолчит… А ведь всем ясно, что основа моего исследования — его стародавняя работа и мы с Вадимом знакомы, даже связаны по университету… Каким может быть резонанс при голосовании!

Мне становилось все противнее и противнее, но в тесной кабинке телефона-автомата я даже отодвинуться от Игоря не могла.

— Дело, получается, не только в том, чтобы Петрашевский выделил тебе для работы Зверька и Хоттабыча?.. То есть поглубже дело-то?.. — Он так же машинально кивнул, все глядя в пространство, а я сказала простодушно: — Другой резонанс будет при голосовании, если члены ученого совета увидят: сам Петрашевский к твоей работе руку приложил.

— Ну?!

— Ай-яй-яй!.. — сказала я. — Вот это у меня чутье, до чего ж я правильно опять все угадала? — Игорь теперь мигал настороженно, чуть ли не со страхом вглядываясь в меня, тоже стараясь отодвинуться, да некуда уж ему было… А я выговорила вкрадчиво: — Прямо-таки поражаюсь я иногда на себя: простой слесаренок, а в мужья себе будущего кандидата наук обеспечила. И в семью его втиснуться хочу!..

— Что ты?.. Подожди, Анка!

Но я уже не могла остановиться; мой характер по-прежнему оставался при мне, ни на секунду меня не покидая, как верный пес.

— Говорила я уже как-то Маргарите Сергеевне, — пояснила я, — что больше всего на свете не люблю, когда меня обижают, понимаешь? — Изловчилась и влепила Игорю полновесную пощечину; левая щека у него сразу покраснела, но он даже не шелохнулся, а, наоборот, начал улыбаться, и лицо его сделалось мужественно-красивым. Тогда я в голос заревела от горя и бессилия, крикнула: — Пролезай в ученые!.. — И снова дала ему пощечину, а он заулыбался еще шире.

— Давай выйдем, — будто советуясь, предложил Игорь, даже пояснил: — Неудобно тебе здесь бить-то меня, настоящего размаха нет.

Мы оба разом вылезли из кабинки, Игорь встал передо мной, заложил руки за спину, поудобнее повернул мне уже ярко горевшую щеку. А я все ревела и больше уже ударить его не могла, только неожиданно для себя выговорила отчаянно:

— Люблю я тебя! Люблю и ничего не могу сделать, хоть убей ты меня!

Игорь вдруг обнял меня рукой за плечи, мы подошли к скамейке перед их домом и сели. Я все втягивала голову в плечи: вдруг он сейчас скажет, что у нас с ним — все?! А он проговорил неожиданно тихонько и по-родному доверчиво:

— Меня, Анка, вырастили мои родители, и странно было бы, если бы я не был на них похож. Вот и сработала во мне их инстинктивная настороженность: как бы чего не случилось… Поэтому и обидел я тебя, прости, больше такого не будет, слово даю!

Я вспомнила слова Дарьи Тихоновны об их травмированности, сказала неожиданно для себя:

— Чего трусить-то? — И даже пояснила, как маленькому: — Жить и работать в полную силу надо, а ни о чем другом даже и не задумываться, тогда крепко на обеих ногах стоять будешь! И жизнь свою счастливо проживешь! А у тебя еще такой фундамент: образование, способности, твоя работа! Да и вся наша жизнь!..

Он мигнул, всматриваясь мне в глаза; и я почему-то подумала: соврет он мне сейчас или нет?

— Да я и сам понимаю все это умом, но ведь родительское-то воспитание живет во мне… — И сам удивленно усмехнулся: — Помнишь чеховского «Человека в футляре»?.. Ну, почему, спрашивается, этот Беликов всего боялся?..

И я уже сама постаралась помочь ему, спросила:

— Может, просто в одном человеке больше от зайца, а в другом — ото льва, да?

— Конечно, иначе не было бы ни трусов, ни смельчаков, а все одинаковые, как медные пятаки.

— Может, преувеличиваешь ты все? — с надеждой спросила я. — Ну, насчет вашей фамильной трусости?

— Тоже правильно! — с облегчением согласился он. — Пойдем к нам?

— Неудобно: костюм у меня мятый… Может, заедем ко мне, переоденусь я?

— Можно.. — начал он и вдруг чуть поморщился, решился: — Собаке хвост по кусочкам не рубят!

И я увидела, что боится он предстоящего разговора с родителями.

— Может, отложим? — спросила я, снова стараясь помочь ему.

— Отложим?.. — На миг он заколебался, потом упрямо качнул головой: — Нет! — И я увидела, что он боится, хватит ли у него потом сил на этот разговор. — Нет! — даже повторил он и начал учить меня: — Мы сейчас придем к нам… Ну, поздороваемся, как обычно… Родители мои, особенно мама, сразу поймут, конечно, в чем дело: ночь-то я ведь не ночевал… То есть ты не пугайся, что сразу напряженную атмосферу почувствуешь, поняла?..

— Хорошо.

— И сразу же мы скажем, что решили жениться, поняла?..

— Да.

— А что костюм у тебя мятый, да и я… небритый, так это даже убедительнее.

— Да.

— Сначала родители мои будут сдержанны и вежливы, чтобы до конца уяснить себе, серьезно у нас с тобой или нет… Ну, такие уж они, и так у нас дома принято.

— Это правильно, так и надо. — Я решилась, пугаясь: — А потом?..

— А потом и начнется главное, — все так же ровно говорил он, как учитель в школе; после я узнала, что параллельно с занятиями в аспирантуре у Игоря была преподавательская практика в университете. — Голос у мамы начнет повышаться, потом, скорей всего, истерика с ней случится…

— А Михаил Евграфович?..

— С отцом внешне ничего не произойдет, у него железная выдержка. Я с него даже пример беру. Он просто постарается найти доводы, чтобы разумно нам с тобой доказать: надо нам подождать с женитьбой, понимаешь?..

— Понимаю. Слушай, а почему они так против меня?

— Во-первых, всю свою жизнь они создавали нашу семью, уже привыкли жить своим устоявшимся бытом, а тут новый человек входит.

— Это правильно, — снова была вынуждена согласиться я. — Это, наверно, даже типично для всех случаев, да?

— Вероятно, — и он замолчал.

Я подождала, вздохнула, спросила негромко:

— Хочешь, я сама скажу, что во-вторых? Ты не бойся, больше психовать я не буду!

— Ну?.. — он хотел усмехнуться, да у него не получилось.

— И ты не обижайся, но не такую бы жену они хотели для тебя.

— Да.

— Но почему, Игорь? Они ведь совсем не знают меня!

— Просто потому, что ты… Ну, не их круга, что ли, понимаешь?

— А если будет из их круга, да такая, что на всю жизнь чужой для тебя окажется?!

— Ты думаешь, это сразу понятно, чужой она окажется или нет? А человек твоего круга даже внешне, и по манере держаться, говорить, по другому-прочему, ближе тебе, чем какой-нибудь… — он поискал, но так и не нашел, кажется, — иностранец, например, понимаешь?..

— Ты тоже не сердись, но вообще неправильно это — насчет кругов!

— Согласен, что это предрассудок, — легко ответил он, — да что ты сделаешь, если все еще живет он?

— Правильно, — в который уже раз согласилась я с ним и спросила: — А в-третьих?..

— А в-третьих, Анка, ты даешь мне слово, что не выйдешь из себя, не сорвешься и вытерпишь все, что бы маменька тебе ни сказала!

— Бери!

— Что — бери?

— Ну, слово-то. И не бойся, Игорь, я вытерплю все, потому что люблю тебя!

Он посмотрел на меня, и мы поцеловались.