Мне хотелось повернуться и посмотреть на него, чтобы понять, ждал ли он, что я обернусь, но не стала этого делать. Не смогла. Если я бы обернулась, то кинулась бы обратно в его объятия. Поэтому заставила себя продолжить идти, сконцентрировалась на дыхании и в уме считала каждый свой шаг, пока не подошла к очереди в биотуалеты и к умывальникам, где одна маленькая девочка переговаривалась со своей матерью через двери. Свернув к умывальнику, я включила воду и ополоснула лицо, уже не страшась, что могла смыть тот небольшой макияж, который у меня был. Мне надо было остыть.

Правда, вода не очень помогала. Девочка спрашивала маму, надо ли той сходить по-большому, и я едва сдержала смех, когда мама велела ей не задавать так громко подобные вопросы. Я задумалась, спрашивала ли я так же свою маму. Затем я подошла к накрененному грузовику, стоявшему позади туалетных кабинок, и стала всматриваться в его зеркало, хотя на самом деле там видела не себя, а свою маму. Я видела кучу фотографий с ней, где она была моего возраста, и мы правда выглядели как близнецы. Вероятно, еще и по этой причине отцу было трудно со мной общаться.

Сделав глубокий вдох, я повернула обратно, и оторвав немного бумажных полотенец, промокнула ими лицо, а затем направилась назад, ища глазами в толпе людей кого-нибудь, кого я знала. Было несложно отыскать Фути и Вона, который явно искал меня. Увидев, что я сразу отвела глаза, стало понятно, что его попытка разделиться и пообщаться с кем-нибудь порознь не сработала.

Вон подошел ко мне, и мир вокруг нас будто растворился, голоса толпы и движения стихли. Он улыбнулся и это было все, что мне было нужно. Я взяла его за руку, рассматривая, как сильно отличались наши ладони по размеру и цвету кожи.

— Красавица и чудовище, — произнес он, и я засмеялась.

— Приезжая девушка и городской болван. — Вон засмеялся. Это был тот Вон, которого я любила, и который мне нравился больше. — Пойдем, ковбой. Покажи мне, где тут можно хорошо повеселиться.

К моменту, когда на экране пошли титры, мои щеки уже ужасно болели от постоянной улыбки и смеха на протяжении всего фильма. «Болваны» оказались лучшим фильмом, который я когда-либо смотрела в своей жизни. Возможно, из-за того, что его героями были дети города, потерявшего всю надежду. Фильм был очень комедийным и освещал легкомысленность каждого персонажа. А может быть, еще и потому, что он был про юную любовь между двумя людьми из разных социальных слоев, или все дело было в ребенке, который не мог выговорить слово «ловушка», и у него получалось «ловуфка». Все было именно в этом, но особенно еще и потому, что я смотрела его вместе с Воном, и никогда не забуду, как он и Бенни придумывали, какие ловушки они устроят для Эйприл. И казалось, Бенни даже делал какие-то пометки.

Последовали аплодисменты толпы, и все стали собирать свои пледы, стулья, переносные холодильники и детей, чтобы отправиться по домам. Вон собрал наши вещи и протянул Бенни наш плед. Наш красный плед. Я не понимала, куда подевалась Эйприл с Картером, они ушли следом за всей компанией. Видимо, кино не входило в их планы.

— Харпер, нам нужно купить этот фильм. Он был просто бомбический. — Бенни прыгал на месте, чем здорово меня рассмешил.

— Именно, черт возьми, так. Мы можем заказать его утром, или купить его на следующей неделе перед тем, как я уеду на лечение.

Я поняла, что стоило мне произнести это, как настроение Бенни накрылось медным тазом, за что я отругала саму себя. — Пойдем, братишка. Если Балбесы смогли спасти город вместе, то мы уж тем более сможем устранить Франкенштейна.

Он выдавил из себя подобие улыбки, а за его спиной содрогнулся Вон. О болезни он был осведомлён лучше. Дарить луч надежды было не в его духе, и это было сказано скорее для нас с Бенни, — так мы справлялись с проблемами. Я не знала, что могло помочь Вону, но понимала, что должна оставаться оптимистичной. Мне казалось, что он нуждался в этом больше, чем я. У меня была вера в Бога, или в кого-то еще, кто распоряжается судьбами человечества, и это помогало мне верить, что я со всем могу справиться. К сожалению, Вон потерял свою. И я просто надеялась, что благодаря нашей любви он сможет возродить свою веру хотя бы частично, потому что в противном случае... нет, мне даже не хотелось думать об этом.

— Вон, Бенни. — Их взгляды были устремлены на меня, и я сделала глубокий вдох. — Я вас люблю.

На лице Бенни появилась легкая гримаса и он стал озираться по сторонам, возможно, чтобы убедиться, что никто из его друзей не слышал нас. Убедившись, что ему удалось избежать позора, он улыбнулся.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю.

Вон потрепал волосы Бена и, подойдя ко мне поближе, прошептал на ушко, — Никто не сможет любить тебя так, как люблю я.

От его слов у меня бешено забилось сердце, я повернулась лицом к его губам. Заглянув в его глаза, я не засомневалась ни в едином его слове поскольку сама думала точно так же. Возможно, я была юной, мы оба были юными, но мы через многое уже прошли вместе и даже опередили в рассудительности многих взрослых; в его глазах я увидела отражение той безграничной любви к нему, которая пылала в моем сердце. Он сказал, что я никогда не испытаю большей любви, и он был прав, — я никогда в жизни не смогу никого любить больше, чем любила его.

— Я хочу есть, — проскулил Бенни, — Можно еще пирога?

Мы с Воном, будто вырвавшись из состояния транса, в которое всегда впадали, когда находились рядом, перевели взгляд на него. Именно так Эйприл называла такое состояние, — транс. Она уже видела такое с нами в школе и несколько раз дома, и не только она. Просто она была единственным человеком, кто сказал мне про это.

— Приятель, я люблю пироги, но в ближайшие сутки я даже видеть их не смогу. — Вон будто очнулся и стал потирать свой живот, чем вызвал у меня смех.

— Я мог бы есть пироги всю вечность. — Захихикал Бенни. — В Сиэттле мы не покупали пирогов, кроме разве что в Макдональдсе.

— Нет, больше не упоминай Макдональдс, братишка. Никогда. — Покачав головой, Вон обнял Бенни одной рукой, держа в другой все наши пожитки, и повел его к грузовику. — Нам нужно серьезно с тобой поговорить про места, где можно покупать пироги. Правило номер один — никаких сетевых магазинов и франшиз...

Я осталась наедине со своим внутренним смехом. Бенни был моим спасителем, у него получалось вносить свет и веселье в каждый момент моей жизни, но, подобно обоюдоострому мечу, он мог превратить каждый момент в гудок товарного поезда, который раздается по территории тихого монастыря.

Всю дорогу до дома они обсуждали все, что только можно было знать про хороший американский пирог. Мне казалось, что я стала похожа на Бетти Крокер^[26]. И конечно же, их общение на том не закончилось. Когда мы добрались до дома, их разговоры стали напоминать диалоги в лагере шпионов. Они расчищали все вокруг и строили подробные планы, как им на следующий день завлечь в их сети Эйприл, и «вырубить ее». Это были их слова, не мои.

Мне казалось, что этим двоим, в случае их удачи, не слабо достанется в ответ. Мне было их даже жаль. Я могла им помешать, могла предупредить Эйприл, но подумала, что лучше оставить им это дельце на их совести, и, если совсем уж честно, то признаюсь, мне и самой не терпелось увидеть, чем все обернется. Я испытывала нетерпение потому, что впервые в своей жизни, сколько я себя помнила, я почувствовала себя в своей тарелке, среди людей, на кого я могла положиться, — я чувствовала себя, как дома.

Тот день должен был стать самым лучшим чертовым днем в моей жизни. Все вернулось на круги своя. У меня была чертовски хорошая жизнь до тех пор, пока не заболела моя мама, и после этого все полетело к чертям. Именно, все. Мои отношения с отцом, с друзьями, с моим миром, все стало напоминать дерьмовый бутерброд, в котором не было хлеба. И все так продолжалось до момента, когда я увидел танцующую на сцене девушку. Тот день впустил свет в мою жизнь и внес нечто, ради чего стоило снова жить.