В. И. Ленина, утверждала, что письма Н. Н. Пушкиной к мужу хранились в Румянцевском музее, фигурировали в издательских планах, а затем загадочно исчезли. «Загадочность» их исчезновения С. Г. Энгель связывает с уничтожением и фальсификацией части документов Румянцевского музея, которые якобы удалось ей обнаружить.

Проверку доводов С. Г. Энгель, тщательный анализ архивных документов и кропотливую работу по выявлению и сопоставлению всех упоминаний в печати о переписке Пушкина с женой провела С. В. Житомирская. Результаты ее исследования были опубликованы в 1971 г. (Житомирская С. В. К истории писем Н. Н. ПушкинойII Прометей. 1971. Кн. 8. С. 148—165). Изучение входящих книг ^мянцевского музея, нумерация страниц и протоколов показали, что никакой «фальсификации» не было. Сын поэта А. А. Пушкин передал в музей только письма самого поэта к жене, а все сообщения о письмах Натальи Николаевна исходят из одного источника — интервью с А. А. Пушкиным, в котором он сообщил репортерам, что в 1882 г. передал «переписку Пушкина с женой» в Румянцевский музей. Слово «переписка» привело виднейших пушкинистов — Лернера, Щеголева, Брюсова — к убеждению, что письма Н. Н. Пушкиной, так же как и письма самого поэта, находятся в музее. С, В. Житомирская связывает это убеждение со словесным недоразумением. К моменту появления интервью слово «переписка» (в особенности для специалиста) имело тот же смысл, что и для нас, — обмен письмами между двумя корреспондентами, но «для поколения, к которому принадлежал А. А. Пушкин, это слово равно обозначало и обмен письмами, и письма разных лиц к одному адресату». Убедительное объяснение дает Житомирская и всем другим упоминаниям о «Письмах Н. Н. Пушкиной» в архивных документах. Придя к выводу, что письма жены поэта «Румянцевскому музею никогда не принадлежали», она заключает свою статью обнадеживающими словами: «...поиски эти остаются делом будущего». Однако, скорее всего, эти поиски безнадежны. Письма могли сгореть в 1919 г., когда сгорел дом А. А. Пушкина, но, может быть, к этому времени они уже и не существовали.

Незадолго до появления статьи Житомирской М. А. Дементьев опубликовал письмо Российской книжной палаты от 30 октября 1920 г., где в перечне изданий, намеченных «к техническому исполнению... в первую очередь», упоминаются (так же, как и в ряде документов, приводимых в статье Житомирской) «Письма Н. Н. Пушкиной —3 печ. листа». М. А. Дементьев считает это письмо «чрезвычайно важным документом», даже «на сегодня единственным документом, который подтверждает, что письма Н. Н. Пушкиной действительно хранились в Румянцевском музее и действительно готовились к печати» (Дементьев М. А. Еще о письмах Пушкину его жены//Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.

1970. Т. 29. Вып. 5. С. 447—448). Раскрывая инициалы в аналогичных документах, Житомирская читает: «Письма Наталье Николаевне Пушкиной» (т. е. письма поэта к жене, которые действительно хранились в Румянцевском музее). Правильность такого прочтения подтверждает совокупность приводимых ею доводов.

В 1902 г. II. И. Бартенев писал В. И. Сайтову, издававшему «Переписку» Пушкина: «Писем Натальи Николаевны к мужу не сохранилось, как говорил мне недавно старший сын их» (отрывок из этого письма впервые публикуется в статье С. В. Житомирской). Правда, через 10 лет после этого, незадолго до смерти, он выразил недоверие к словам А. А. Пушкина, написав о возможной публикации этих писем «в далеком будущем». Но, скорее всего, это только надежда ученого. Чтя память мужа и понимая научное значение его писем, Н. Н. Пушкина-Ланская сохранила все его письма, свои же письма к нему она вполне могла уничтожить, ограждая себя от любопытства будущих поколений.

С. 26. Письма членов семьи Карамзиных — вдовы историографа Екатерины Андреевны и его детей —Софьи Николаевны, Екатерины Николаевны (Мещерской), Александра, Владимира и Елизаветы к их сыну и брату Андрею Николаевичу, писанные во время его заграничного путешествия в 1836—1837 годах, обнаружены были в Нижнем Тагиле накануне Великой Отечественной войны. Полностью письма (французские оригиналы и русские переводы) опубликованы: Карамзины. В настоящем издании отрывки из писем приводятся в русских переводах.

С. 30. Рассказ о случайной встрече Дантеса с Николаем I принадлежит секунданту и другу Пушкина К. К. Данзасу. Приводим отрывок из его воспоминаний, записанных А. Аммосовым: «Счастливый случай покровительствовал Дантесу в представлении его покойному императору Николаю Павловичу. Как известно Данзасу, это произошло следующим образом.

В то время в Петербурге был известный баталический живописец Ладюрнер (Ladurnere), соотечественник Дантеса. Покойный государь посещал иногда его мастерскую, находившуюся в Эрмитаже, и в одно из своих посещений, увидя на полотне художника несколько эскизов, изображавших фигуру Людовика-Филиппа, спросил Ладюрнера:

- Est-ce que c’est vous, par hasard, qui vous amusez a faire ces choses la? (Это не вы, случайно, развлекаетесь подобными работами?) — Non, sire! -отвечал Ладюрнер. — C’est un de mes compatriotes, legitimiste comme moi, m-r Dantess. (Нет, государь... Это мой соотечественник, легитимист, как и я, господин Дантес).

— Ah! Dantess, mais je le connais, l’imperatrice m’en a d6ja parle (Ax, Дантес, я его знаю, императрица говорила мне о нем), — сказал государь и пожелал его видеть.

Ладюрнер вытащил Дантеса из-за ширм, куда последний спрятался при входе государя.

Государь милостиво начал с ним разговаривать, и Дантес, пользуясь случаем, тут же просил государя позволить ему вступить в русскую военную службу. Г осударь изъявил согласие. Императрице было угодно, чтобы Дантес служил в ее полку, и, несмотря на дурно выдержанный экзамен, Дантес был принят в Кавалергардский полк, прямо офицером, и, во внимание к его бедности, государь назначил ему ежегодное негласное пособие» (77. в восп. 1974. Т. 2. С. 319).

С. 31. Двух «gens d’esprit» — двух умных человек (фр.).

С. 32. О воспоминаниях Араповой см. ниже, с. 540.

С. 34. Приведем несколько свидетельств современников о близости Геккерена и Дантеса: «Барон Гекерн, нидерландский посланник, <...> усыновил Дантеса, передал ему фамилию свою и назначил его своим наследником. Какие причины побудили его к оному, осталось неизвестным; иные утверждали, что он его считал сыном своим, быв в связи с его матерью; другие, что он из ненависти к своему семейству давно желал кого-нибудь усыновить и что выбрал Дантеса потому, что полюбил его». Смирнов Н. М.//П. в восп. 1974. Т. 2. С. 239; «Имея счастливую способность нравиться, Дантес до такой степени приобрел любовь бывшего тогда в Петербурге голландского посланника барона Гекерена (Нескегепе), человека весьма богатого, что тот, будучи бездетен, усыновил Дантеса, с тем единственным условием, чтобы последний принял его фамилию.

По поводу принятия Дантесом фамилии Гекерена кто-то в шутку распустил тогда в городе слух, будто солдаты Кавалергардского полка, коверкая фамилии — Дантес и Гекерен, говорили: «Что это сделалось с нашим поручиком, был дантист, а теперь вдруг стал лекарем». (Данзас К. К. П. в восп. 1974. Т. 2. С. 319). О противоестественных отношениях между Геккерном и Дантесом см. свидетельство товарища Дантеса по полку, А. В. Трубецкого (наст. изд. С. 350—363) и запись П. В. Анненкова со слов Данзаса: «Гекерн был педераст, ревновал Дантеса и потому хотел поссорить его с семейством Пушкина. Отсюда письма анонимные и его сводничество» (Работы П. В. Анненкова о Пушкине //Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., 1929. С. 41).

С. 35. Господину барону Дантесу (фр.). ,

С. 38. взысканий... М. И. Яшин, обратившись к приказам по Кавалергардскому полку, составил своеобразную «хронику» его штрафных дежурств (см.: Яшин. Хроника//№ 8. С. 171—173).

С. 39. Одним из самых красивых кавалергардов и одним из самых модных людей (фр.).

С. 39. Игра слов, основанная на созвучии выражений manger la vache (есть говядину) и manger la vache enragee (терять надежду). Буквально: «Он нас заставил есть бешеную говядину, приправленную лампадным маслом» (фр.).