опаса<ется> анонимное письмо [<......> что она теряет голову] <.....>

наносит решительный удар <...> составленное вами и <экзем>пляра [ано<нимного> письма] <.....> были разосланы <.....> было сфабриковано с <.....> был уверен, что найду моего <.....> не беспокоился

больше. В самом деле, после менее чем трехдневных розысков я уже знал, как мне поступить". Дальше как у Щеголева. (См.: Письма последних лет. С. 202. Здесь же, на с. 162—165 полная реконструкция письма). Во втором черновике (он разорван на 32 куска, из которых 16 утрачено) Пушкин убирает все упоминания о жене. С JL Абрамович справедливо считает, что „зачеркнутые строки приоткрывают тайну 2 ноября" —дня, когда, по ее мнению, состоялось свидание Н. Н. Пушкиной с Дантесом на квартире И Полетики (Абрамович. С. 65). Жена поэта оказалась в зависимости от Геккернов. Огласка погубила бы ее репутацию. Пушкин знал от жены мотивы, которые вызвали анонимные письма,— это привело его к убеждению, что инициаторами их были Геккерны. Со своими друзьями он поделился подозрениями, но умолчал о мотивах — это и вызвало приведенные Щеголевым слова Вяземского в письме к Михаилу Павловичу: „Мы так никогда и не узнали, на чем было основано это предположение".

С. 100. Письмо от 26 января 1837 г. является переработкой ноябрьского письма.

С. 100. Текст отрывка, приведенного в сноске Щеголевым, сильно изменен. У Пушкина: „Vous sentez bien, Monsieur le Baron, qu’apres tout cela je ne puis souffrir que ma famille aye la moindre relation avec la votre” <Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей> (Акад. Т. 16. С. 222).

С. 100. В настоящее время известен подлинник письма, хранившийся у потомков секретаря Бенкендорфа и почитателя Пушкина, лицеиста VI выпуска П. И. Миллера. У верхнего края первой страницы письма находится несколько стершаяся карандашная запись рукой П. И. Миллера: „Найдено в бумагах А. С. Пушкина и доставлено графу Бенкендорфу 11 февраля 1837 года". Этот факт Миллер еще раз подтверждает в черновой записке, посвященной истории гибели Пушкина: „Письмо к гр. Бенкендорфу он <Пушкин> не послал, а оно найдено было в его бумагах после смерти, переписанное и вложенное в конверт для отсылки" (см.: Эйдельман Н. Я. Десять автографов Пушкина из архива П. И. Миллера/Зап. ОР ГБД 1972. Вып. 33. С. 308—309). Показав письмо Бенкендорфу, Миллер оставил его себе „на память", и вскоре после смерти Пушкина оно, в числе других документов, стало распространяться в так называемых „дуэльных сборниках" (см. о них примеч. на с. 474 наст. изд.). Таким образом, сведения Бартенева об этом письме, идущие от Вяземских и Миллера, были подтверждены находкой автографа с пометой Миллера.

С. 101. ...письмо это осталось непосланным... 21 ноября Пушкин написал два письма —к Геккерну и Бенкендорфу, и оба письма остались неотправленными. Как связывались в сознании Пушкина неотправленные письма? Казалось бы, что каждое из них опровергает другое и что отсылка этих двух писем одновременно психологически невозможна. Оскорбительное письмо Геккерну вело к дуэли, письмо к Бенкендорфу — должно было ее остановить. Предположение, что Пушкин, оскорбляя Геккерна, т. е. провоцируя дуэль, предпринимал шаги к тому, чтобы дуэль не состоялась,— невозможно. В письме к Бенкендорфу Пушкин прямо обвинял посланника в составлении анонимных писем, отказываясь представить какие бы то ни было мотивы своего обвинения. Он не требовал „правосудия", но мог надеяться, что правительство обратит внимание на то, что „недавно произошло" в его семействе, и поступит, как сочтет нужным. А могло счесть нужным разобраться в истории с пасквилем и не только выразить свое неудовольствие посланнику, но и принять меры к удалению его из Петербурга. Наверное, мысль о том, что Геккерна могут удалить из Петербурга, мелькнула в сознании Пушкина, когда он готов был заявить правительству, что посланник Нидерландского королевства — мерзавец, занимающийся составлением подметных писем (да еще писем, в которых содержатся намеки на двух императоров — покойного и царствующего).

Мог ли надеяться Пушкин, что обвинение, не подтвержденное конкретными доводами, будет принято? Когда писал письмо, очевидно, думал, что царю достаточно его слова; написав письмо и обдумав его еще раз —в этом усомнился. Поэтому можно предположить, что письмо к Геккерну было написано только тогда, когда отпала мысль о посылке письма Бенкендорфу. Подтверждение этого имеется в словах самого Пушкина. В ноябрьском письме к Геккерну есть фраза, которая сразу же была вычеркнута Пушкиным: „Быть может вы желаете знать, что помешало мне до сих пор обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего" (Акад. Т. 16. С 190). Истолковать ее можно только так: хотел „обесчестить" (написал письмо к Бенкендорфу), но не стал (не отослал его). Эта вычеркнутая фраза не оставляет сомнений, что Пушкин имел два плана мести, что он колебался, какой из них выбрать, остановился на втором (письмо к Геккерну), прочитал его Соллогубу, и только вмешательство Жуковского, по-видимому, остановило отсылку этого письма (см. вступит, статью, примеч. к с. 10—11 наст. изд.).

С 103. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде (фр.). Все письмо по-французски.

С. 104. ...я прощаю Пушкину. Эти слова Е. Н. Гончаровой-Дантес приводит А И Тургенев в письме к П. А Осиповой от 24 февраля 1837 г. (Пушкин и его современники. Спб., 1903. Вып. 1. С. 59).

С 104. Щеголев ошибается. Единственный свидетель разговора «в квартире д’Аршиака» — Данзас об этом| не пишет. Очевидно, имеется в виду разговор на квартире Пушкина, куда приехали д’Аршиак и Соллогуб после того, как эпизод с первым вызовом был улажен. Соллогуб так вспоминает об этом: „Мы застали Пушкина за обедом. Он вышел к нам несколько бледный и выслушал благодарность, переданную ему д’Аршиаком.

— С моей стороны, — продолжал я,— я позволил себе обещать, что вы будете обходиться со своим зятем, как с знакомым.

— Напрасно, — воскликнул запальчиво Пушкин.—Никогда этого не будет. Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может" (П. в восп. 1974. Т. 2 С. 304).

С. 105. О поведении Дантеса по отношению к Н. Н. Пушкиной после женитьбы на Е. Н. Гончаровой пишет С. Н. Карамзина. Ее письма передают также психологическое и эмоциональное состояние Пушкина. Из них мы видим, что даже близкие друзья перестали его понимать и не видели, какая трагедия разыгрывается перед ними. Приводим отрывки из писем ее и А Н. Карамзина. 29 декабря. С. Н. Карамзина: „...я продолжаю сплетни и начинаю с темы Дантеса: она была бы неисчерпаемой,, если бы я принялась пересказывать тебе все, что говорят; но поскольку к этому надо прибавить: никто ничего не знает,— я ограничусь сообщением, что свадьба совершенно серьезно состоится 10/22 января; что мои братья, и особенно Вольдемар (очень чувствительный к роскоши), были ослеплены изяществом их квартиры, богатством серебра и той совершенно особой заботливостью, с которой убраны комнаты, предназначенные для Катрин; Дантес говорит о ней и обращается с ней с чувством несомненного удовлетворения, и более того, ее любит и балует папаша Геккерн. С другой стороны, Пушкин продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом; он становится похож на тигра и скрежещет зубами всякий раз, когда заговаривает на эту тему, что он делает весьма охотно, всегда радуясь каждому новому слушателю. Надо было видеть, с какой готовностью он рассказывал моей сестре Катрин обо всех темных и наполовину воображаемых подробностях этой таинственной истории, совершенно так, как бы он рассказывал ей драму или новеллу, не имеющую к нему никакого отношения. До сих пор он упорно заявляет, что никогда не позволит жене присутствовать на свадьбе, ни принимать у себя замужнюю сестру. Вчера я убеждала Натали, чтобы она заставила его отказаться от этого нелепого решения, которое вновь приведет в движение все языки города; она же, со своей стороны, ведет себя не очень прямодушно: в присутствии мужа делает вид, что не кланяется с Дантесом и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство потупленными глазами, нервным замешательством в разговоре, а тот снова, стоя против нее, устремляет к ней долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью. Словом, это какая-то непрестанная комедия, смысл которой никому хорошенько непонятен; вот почему Жуковский так смеялся твоему старанию разгадать его, попивая свой кофе в Бадене.