Запись седьмая
Разбор сделан.
Расположение.
Протестую.—Донос на меня.
Что буду делать с ма<нускриптамй>
Что же оказалось Мое положение Что оказалось о Пушкине Его раздраже<ние>
Его положение
письма Бенкендорфа предубеждение его Его образ мыслей
письмо к Чад.<аеву> цензура
С амод.<ержавие>
Июль Польша Его смерть Слухи
Студенты Мещане Купцы речи Граф Строганов
Нельзя же остановить многие посещения Фрак
Вынос и жандармы Перемена церкви
удвоенное де<журство>
толки
народ на площади оскорблен<ие>
М инистры
Церемония в церкви и поклонение гробу Непозволение печатать Критика Дондука Отчего все эти страхи.
чего боялись объявить отпуска но он был невозможен Сильно сшиблись Сильно оскорблен Какой контраст с государем
Большая часть седьмой записи соответствует отдельным положениям письма Жуковского к Бенкендорфу —см. с. 206—221 наст. изд. Это и навело Щеголева на мысль, что вся она является конспектом этого письма. Между тем здесь продолжается начатое в третьей записи изложение событий после смерти Пушкина—сперва связанных с „посмертным обыском" на квартире поэта, потом с обстоятельствами отпевания Пушкина и реакцией в обществе на смерть поэта. Конец записи (начиная со слов „непозволение печатать") тоже касается событий, которые разворачивались вокруг мертвого Пушкина, но которые Жуковский обходит в своем письме. Речь идет о „непоз-волении печатать" некрологи Пушкина, о выговоре, который получил А. Краевский за публикацию некролога Пушкина в «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду"», о запрещении отпусков студентам в день отпевания Пушкина, о „сшибке" Жуковского с Дон-дуковым-Корсаковым —председателем цензурного комитета и попечителем университета, который запретил отпуска студентам и сделал выговор Краевскому. Отношение Дондукова-Корсакова к мертвому поэту, по мнению Жуковского, было „контрастом" к тем „милостям", которые оказал семье Пушкина „государь", —на Жуковского все еще продолжает действовать принятая Николаем I поза монарха-благо-детеля. Боричевский трактует слово „он" в записи „но он был невозможен" как „заговор", в котором обвинили друзей Пушкина, будто бы пытавшихся использовать смерть Пушкина для возбуждения волнений в народе. По его мнению, „благонамеренный" Жуковский боится даже бумаге доверить слово „заговор". В действительности „он" —Дондуков-Корсаков. Полемику с интерпретацией Боричевского седьмой и восьмой записей см. в указ. статье Я. Л. Левкович.
Восьмая запись Мне было плохо. Я глупец; из-за плеч моих другие.
Не могу не отве<чать>, ибо вы поставили меня перед ним как щит <7>
Что бы ни делать, все уже осталось.
Каков в пись<ме>, таков и в мо<их> мыслях <7>
[Если]
Я читал мое письмо —то же и на днях. Что же вы сделали? Г осударь — до
Удивление и страх заго<товить> указ.
Только в семье своей убежище.
Восьмая запись почти вся относится к Жуковскому, фиксирует его эмоции, слова и действия. И только в конце ее появляется
фраза о „государе", его „удивлении и страхе" в ответ на просьбу Жуковского сопроводить „милости" умершему поэту специальным рескриптом (см. выше, с. 519 наст. изд.). Эта, восьмая, запись свидетельствует о гражданском прозрении Жуковского. Обстоятельства похорон, разбор бумаг поэта вместе с жандармами были стимулом для письма Бенкендорфу (см. с. 206—221 наст. изд.). Написав и сформулировав все обвинения в адрес шефа жандармов, Жуковский осознал, что Бенкендорф действовал с согласия государя, — тогда и припомнился „страх" царя заготовить „указ". Соседство записей о чтении письма друзьям и о реакции царя на просьбу об указе свидетельствует, что в записи „Я читал мое письмо" речь идет уже не о письме к С. JI. Пушкину, которое было написано 15 февраля, до того как был сделан „разбор" бумаг поэта (он закончился 25 февраля), а о письме к Бенкендорфу. Противопоставление своего чтения бездействию друзей („Что же вы сделали?") позволяет предположить, что, вопреки совету А. И. Тургенева (см. запись его в дневнике 8 марта 1837 г. — с. 254 наст, изд.), письмо к Бенкендорфу было отослано Жуковским.
С. 260. ряд фамилий... См.: Пятая запись.
С. 260. конспектик. См.: Седьмая запись.
С. 261. Анонимные письма {фр.).
С. 261. Мои прежние действия {фр.).
С. 261. Правильно читается „Незнание".
С. 261. Откровения {фр.).
С. 261. Переговоры {фр.).
С. 261. Откровения Геккерна {фр.).
С. 261. Разоблачения Александрины {фр.). Очевидно, эти „разоблачения" и изложены в следующей записи: „При тетке ласка к жене и т. д.“. Речь идет о Дантесе (см. выше, с. 486).
С. 261. Слова „История кровати" объясняют воспоминания А. Араповой (см. с. 360—362 наст. изд.). Это, конечно, следствие „сплетен", о которых пишет А. Россет (см. с. 363). Поводом к сплетне могли быть отмеченные В. Ф. Вяземской (см. с. 360) добрые отношения Пушкина со свояченицей, а пущенная врагами поэта сплетня превратила, в свою очередь, эти добрые отношения в связь. См. об этом примеч. на с. 464—465.
С. 261. Перевод и объяснение двух французских фраз см. выше, с. 487.
С. 262. Не входите {фр.).
С. 262. „Ссора на лестнице", очевидно, была последней вспышкой гнева Пушкина, вызвавшей его оскорбительное письмо к Геккерну. Жуковский не объясняет, зачем приезжал Геккерн и что вызвало „ссору" (в доме все должны были ее слышать—и домашние и слуги). Объяснение этой ссоры находим в „оскорбительном" письме Пушкина. Пушкин начинает его словами: „Барон! Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно" {Акад. Т. 16. С. 427). Первая часть этого „итога" действий Геккернов кончается „жалкой ролью", которую Пушкин заставил сыграть Дантеса после вызова; вторая — изложением махинаций самого Геккерна. Дальше следует фраза: „Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей". Письмо было непосредственным поводом к вызову на дуэль, причем же здесь „сношения между семьями"? Известны слова Пушкина, обращенные к д’Аршиаку, когда первый конфликт был улажен: „Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может" (см. наст, изд., с. 95). Решение Пушкина не иметь ничего обшего с Дантесом как бы сохраняло в силе его вызов. Еще одной попыткой сгладить отношения, снять со своего дома оттенок неблагопристойности, заставить в обществе забыть о событиях, предшествующих конфликту (в своем доме Геккерны разыгрывали „веселость и большое согласие"), и был, по-видимому, приход Гек-керна к Пушкину. Слова Пушкина о „сношениях" между семьями не укладываются в контекст оскорбительного письма, но их легко объяснить как ответ на только что состоявшуюся „ссору на лестнице". Скорее всего, в этот день, 25 января, Пушкин и начал перерабатывать свое ноябрьское письмо к Геккерну, а вечером того же дня, опережая события, сказал В. Ф. Вяземской, что письмо уже отослано (см. примеч. на с. 488—489 наст. изд.).
С. 265. Условия дуэли между господином бароном Жоржем де Геккереном и господином Пушкиным (фр.). Условия дуэли приведены выше; кроме заголовка, в этом переводе нет даты и подписи. Даем их перевод: 27 января 1837, 2xh часа пополудни подписано: виконт д’Аршиак, атташе французского посольства, Константин Данзас, инженерный подполковник (фр.).
С. 266. комиссии по делу о дуэли. По законам о дуэлях суд над дуэлянтами учреждался при воинской части (но не той, в которой служили участники или один из участников). В данном случае приказом от 1 февраля 1837 г. военно-судная комиссия была учреждена при Конном полку, под председательством полковника этого полка флигель-адъютанта Бреверна 1-го ив составе нескольких офицеров полка (Военно-судное дело. С. 17). О суде над Дантесом см. также примеч. на с. 526.