„Дорогой, милый Ники!

Я благополучно получил твое письмо от 15(27) февраля с курьером, который отправился отсюда в Лондон, и я благодарю тебя от всего сердца. Та тщательность и старание, с которыми ты счел нужным сообщить об этой несчастной истории, касающейся Геккерна, являются для меня новым свидетельством твоей старинной и доброй дружбы.

Я признаюсь тебе, что все это мне кажется по меньшей мере гнусной историей, и Геккерн, конечно, больше не может после этого представлять моего отца перед тобою; у нас тут ему уже дана отставка, и Геверс, с которым отправляется это письмо, вернется в Петербург в качестве секретаря посольства, чтобы кто-либо все же представлял перед тобою Нидерланды и чтобы дать время сделать новый выбор. Мне кажется, что во всех отношениях Геккерн не потеря и что мы, ты и я, долгое время сильно обманывались на его счет. Я в особенности надеюсь, что тот, кто его заменит, будет более правдивым и не станет изобретать сюжеты для заполнения своих депеш, как это делал Геккерн.

Здесь никто не поймет, что должно было значить и какую истинную цель преследовало усыновление Дантеса Г еккерном, особенно потому, что Геккерн подтверждает, что они не связаны никакими кровными узами. Геккерн мне написал по случаю этого события. Я посылаю тебе это письмо, которое повторяет его депешу к Верстолку, где он знакомит того со всей этой историей; также пересылаю и копию моего ответа (Геккерну), который Геверс ему доставит; я прошу тебя после прочтения отослать все это мне обратно...". На этом основная часть письма заканчивается (цитирую по статье Н. Я. Эйдель-мана „О гибели Пушкина: По новым материалам». С. 209). Публикуя это письмо, Н. Я. Эйдельман делает следующее заключение: «...из письма Вильгельма видны, по крайней мере, два пласта, составлявших письмо Николая; во-первых, о гнусности и лживости Геккерна <..>, во-вторых, вопрос об усыновлении. Возможно, Николай сообщал Вильгельму и какие-либо неизвестные нам подробности <..>; беспокойство же императора насчет „любопытства почты" является, вероятно, намеком на голландских министров и парламентариев, склонных вмешиваться в личные дела монархов» (Там же. С. 210).

С. 397. Н'овое толкование пасквиля... Несколько позже об этом писал и Б. В. Казанский в статье „Гибель Пушкина" („Звезда", 1928, Nq 1). Упомянутая Щеголевым работа Рейнбота не появилась в печати.

С. 399—40U. Во время выхода книги Аммосова Данзас был еще жив и не допустил бы, чтобы его имя значилось на фальшивке.

С. 403. получил накануне... Вот как рассказывал об этом П. И. Бартеневу А. О. Россет: „Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в это время только что учреждена была городская почта. Князья Гагарин и Долгоруков посещали иногда братьев Россет, живших с Скалоном на Михайловской площади в доме Зенфтлебена. К. О. Россет получил анонимное письмо и по почерку стал догадываться, что это от них" (Я. в восп. 1974. Т. 2. С. 316). Проверить подозрение он и отправился к Долгорукову и Гагарину.

С. 405. fashionables — от fashion - фешенебельное общество.

С. 405. „Мудрому достаточно" или „умный поймет" (лат.).

С. 407. После того, как Щеголев отвел подозрения в составлении анонимного пасквиля от И. С. Гагарина, появилась статья А. С. Бутурлина, подтверждающая его вывод (см.: БутурлинА. С. Имел ли И. С. Гагарин отношение к пасквилю на А. С. Пушкина?—Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1969. Т. 28. Вып. 3).

С. 408. В шутовском дипломе поэту присуждали еще и звание „историографа ордена рогоносцев". Это была еще одна насмешка над Пушкиным (он недавно выпустил „Историю Пугачевского бунта" и работал над „Историей Петра I").

С. 410. Экспертиза А. А. Салькова в отношении почерка П. В. Долгорукова была оспорена в 1962 г. не специалистом-криминалистом, а историком Л. Вишневским (Вишневский Л. Петр Долгоруков и пасквиль на Пушкина/Сиб. огни. 1962. N» 11. С. 157—176). Стараясь представить Долгорукова в 50—60-х гг. соратником Герцена и Огарева в борьбе с реакцией в России, Вишневский пытается доказать, что обвинение Долгорукова было „полицейской провокацией". В доказательство приводится отрывок из письма Долгорукова к Гагарину, написанного после выхода брошюры Аммосова с записью воспоминаний секунданта Пушкина Данзаса, где впервые в печати было заявлено о причастности Долгорукова и Гагарина к составлению пасквиля: „Русское правительство, — писал Долгоруков, — заплатило

некоему Аммосову, офицеру в чине майора, чтобы он напечатал брошюру „Последние дни жизни А. С. Пушкина..."» (опубликовано М. И. Яшиным в журнале „Нева". 1966. N° 3. С. 186). Строя свои выводы, Вишневский идет наперекор фактам, выражая сомнение, что брошюра Аммосова написана со слов Данзаса. Данзас в то время, когда вышла брошюра Аммосова, был жив и не допустил бы, чтобы его именем воспользовались без его ведома. Экспертизу А. А. Саль-кова, уже с помощью специалиста-криминалиста, в 1966 г. попытался оспорить М. И. Яшин. Не отрицая участия Долгорукова, он предположил, что к пасквилю приложил руку и Гагарин, и передал на экспертизу росчерк под пасквилем и сделанную, очевидно, другой рукой надпись „Александру Сергеичу Пушкину" на обороте диплома. Эксперт В. В. Томилин подтвердил мнение Яшина, что росчерк сделан рукой Гагарина, а надпись на обороте написана лакеем его отца Василием Завязкиным. Для сравнения надписи „Александру Сергеичу Пушкину" с почерком Завязкина Томилин имел написанное Завязкиным деловое письмо (см.: Яшин М. К портрету духовного лица/Нева. 1966. N» 2. С. 169—176). Экспертиза Томилина вызвала возражения другого эксперта, М. Г. Любарского, которые сводились к следующему: 1) росчерк под пасквилем неполный, имеет разрывы и не дает оснований даже для предположительного вывода о руке Гагарина; 2) деловое письмо Завязкина написано официальным почерком, в котором индивидуальность писавшего стерта, поэтому для окончательного вывода необходимо большее число документов. М. Г. Любарский высказал свои соображения на обсуждении статьи М. И. Яшина в Институте рус. литературы (Пушкинский дом) на заседании группы пушкиноведения 8 февраля 1966 г. (см.: Лев-ковичЯ. Л. Новые материалы для биографии Пушкина, опубликованные в 1963—1966 годах//7. Исслед. Т. 5. С. 377). Сам Яшин раньше находил „поразительное сходство" почерка надписи на обороте диплома не с почерком лакея Гагарина Завязкина, а с почерком самого Гагарина {Яшин. Хроника. N? 8. С. 174—175). Оба эксперта—Томилин и Любарский—не отрицали, что сам пасквиль написан рукою Долгорукова. Еще одна экспертиза была проведена киевским экспертом С. А. Ципенюком, который пришел к заключению, что „вывод эксперта

А. А. Салькова об исполнении пасквильных „дипломов" князем П. В. Долгоруковым нельзя признать правильным и научно обоснованным" (ЦипенюкС. А. Исследование анонимных писем, связанных с дуэлью А. С. Пушкина/Криминалистика и судеб, экспертиза. Киев, 1976. Вып. 12. С. 90). Тем не менее подозрения друзей Пушкина падали на Долгорукова. Следует учитывать, что из семи или восьми анонимных писем до нас дошли только два. Были ли все письма написаны одним человеком — мы не знаем, таким образом, вопрос о лицах, чьей рукой писались эти письма, вне зависимости от того, принимал ли в этом участие Долгоруков, не может быть решен окончательно. В такой шутке мог принять участие и Долгоруков и еще кто-нибудь из светских шалопаев. Но сами шутники были орудием в руках опытного врага поэта, наносящего ему смертельный удар. Для нас важно, что сам Пушкин считал виновным в составлении пасквиля Геккерна. Его убежденность была настолько велика, что он счел необходимым сообщить об этом правительству. Из письма его к Бенкендорфу от 21 ноября 1836 г. (см. наст, изд., с. 100) мы узнаем, что получив пасквиль, он сразу заподозрил Геккерна, потом „убедился", что анонимное письмо исходило от него.

О П. В. Долгорукове см. главу „Долгоруковские бумаги" в книге

Н. Я. Эйдельмана „Герцен против самодержавия" (М., 1973).