les pas des amants désunis[100].

— Сеньора Мыльце говорит, что сменила семь мужей и никак не поймет, почему ни разу не забеременела, — проговорила Лалли с белозубой улыбкой. Правда, suit?[101]

— Sure, daddy makes a surplus of three million a year, tax deducted, but he likes to keep in touch with the finer arts and pays a roving culture trailer with records and books[102].

— Говорят, ты гомосексуалист, Гус.

— Гомо — да, а сенсуалист ли, не знаю.

открой мне балкон и сердце

Родриго Пола подошел к Кукис, от которой исходил густой запах духов. Как бы поправляя красноватые, как палисандровое дерево, волосы, которые двумя волнами струились от висков и иссякали на шее, она поглаживала себе затылок, показывая мягкие складки выбритой подмышки и округлую линию, обрисовывающую грудь, которая казалась одновременно воздушной и тяжелой. Возле нее болтали Казо, Делькинто и Жюльетта. Родриго мысленно запретил себе какие бы то ни было литературные реминисценции; иначе невозможно понравиться Кукис, подумал он, и еще подумал, что именно эти реминисценции, эти постоянные упоминания о том, что, отнюдь не будучи всеобщим достоянием, служило ключом в круг посвященных, но на всех остальных действовало усыпляюще, и отпугнули от него Норму. Разве не хотел он добиться успеха во всем, что предпринимал? А успех дается пассивностью, сказал себе Родриго; надо только поддаться случаю, подчиниться автоматическому ходу вещей, которому никто не придал то или иное направление, определенное разумом или страстью. И, кроме того, какого черта! В конце концов, педантично, да и не очень-то демократично ставить на обсуждение всякую цитату или ассоциацию, которая приходит тебе в голову. Он проследил взглядом за продуманными движениями Кукис, в которых сочетались ласковая пассивность кошечки и напряженность рептилии. «Кошки скрещиваются со змеями, и получается нечто коровье», — пробормотал себе под нос Родриго, когда его взгляд упал на подол Кукис.

— Вы не находите, что серб — вылитый Рок Хадсон? — спросила Кукис, когда Родриго решился преодолеть окружавший ее барьер «Мисс Диор».

— Кто выигрывает на монархических гонках? — сказал Родриго, скрестив ноги на ковре, и тут же почувствовал, что вопрос был некстати. Кукис поджала широкий рот, который, как ей казалось, делал ее очень пикантной — в стиле Джоан Кроуфорд.

— А ведь это я представил тебе его, — сказал Пьеро.

— Ах, мой ангел, — ответила Кукис, приблизив губы к губам Казо, благодарная ему главным образом за то, что он протянул ей руку помощи. — Что мы, бедные, делали бы без твоего savoir faire[103] в этом Кактусленде!

— Послушай, послушай, — закричал Хуниор с соседнего пуфа, — эти знатные особы очень хороши, чтобы пустить пыль в глаза, но когда дело доходит до машины с откидным верхом и до квартирки, кто, интересно, на это раскошеливается?

— Ах, Хуниор, ведь вам тоже приятно иметь дело с девушками из высшего общества. Вы же не только ради сладенького за нами ухаживаете? Это на тебя не похоже. Если бы не тон distingué[104], ты и не обращал бы на нас внимания.

— Ну, ну, об этом я не спорю. Тайные наслаждения оставим монахам, — сказал Хуниор, облизывая края бокала. — Кто же показывается с девочкой, если не хочет, чтобы все это знали?

— Ты просто божествен, Хуниор!

— Любовные интрижки лишены интереса, если не вызывают внешнего отклика, — вставил Родриго, с трудом удержавшись от поэтической цитаты.

Кукис с досадливой гримасой оборвала свой пролог к поцелую.

— Послушайте, сеньор, вот уже дважды вы раскрываете рот, и оба раза некстати. Разве вы меня знаете? С чего это вы присвоили себе право на такие фамильярности?

— Нас как-то познакомила Норма у Бобо… — неуверенно сказал Родриго, чувствуя себя донельзя смешным в своей позе йога.

— А, мой милый, так ты тот самый дурак!

Родриго попытался немедленно взять реванш над неприятным чувством погибшей репутации.

— Vous n’êtes si superbe ou si riche en beauté qu’il faille dédaigner un bon coeur qui vous aime[105].

Он понял, что его смущенный взгляд плохо согласуется с декламаторскими жестами: Пьеро едва подавил истерический смех, который нелепым образом заразил Кукис и Хуниора. Все трое встали и, отойдя, сели в темном углу гостиной.

меня тоже гнетет глубокая грусть

Как пучеглазая рыба, всплывшая из глубины аквариума, из этого темного угла, который она уступила троице Кукис-Хуниор-Пьеро, появилась Наташа. В ее глазах, оттененных темными кругами, сквозило тоскливое желание уже не столько вернуть былое, сколько излить накопленную мудрость на новых людей. Два облика — блистательный (внешний) и покойницкий (скрытый) — времен Куэрнаваки превратились в один: известковая личина теперь возобладала над лицом и овладевала всем телом. Родриго почувствовал на своей щеке шероховатый грим и, обернувшись, увидел оранжевые, двух оттенков губы.

— Можно, я приведу одну цитату? Нет, ничего не говори; я знаю, что здесь это… как бы сказать?.. не очень демократично, правда? Но не важно; слушай, есть наглецы и есть фаты… Некто сказал, что наглец — это неумеренный фат. Фат утомляет, надоедает, досаждает и сердит; наглец сердит, раздражает, оскорбляет; один начинается там, где finit[106] другой.

Родриго меланхолично посмотрел на тюрбан из перьев цапли и высокий бархатный воротник Наташи; ее исхудалое лицо отливало целым спектром цветов от зеленого до розового, как извечная, первозданная луна.

— И кем же вы считаете меня, сеньора?

Наташа закатила глаза и округлила губы:

— О! Вы! Вы! Только мексиканцу может прийти в голову говорить «вы» незнакомой женщине, которая подходит сказать ему блестящую фразу Лабрюйера. Вы! Вечно эта вежливость! Кто ты, любовь моя? Посмотри вокруг. Мусорный ящик говорит салатнице: я тоже эклектик.

Наташа поднесла папиросу к груди Родриго, приняв выжидательную позу, — это была ее излюбленная манера просить огня. Родриго не понял, пока Наташа нетерпеливым движением не пояснила, чего она хочет, и только тогда он неуклюже пошарил в карманах и достал коробку «Класикос». Наташа не изменила позы:

— Весь вопрос в крыльях, дорогой. С крыльями — бабочка. Без крыльев — гусеница. Voilà![107] Предложи мне drink[108].

Родриго церемонно подал Наташе руку; она со скрипом поднялась с пуфа.

— On n’est pas ce qu’on était[109],— вздохнула она, щуря от дыма свои зеленоватые, невыносимо сумрачные глаза. Они направились к бару; Шарлотта погасила почти все огни и Кукис целовала Хуниора, Пьеро комментировал применяемую ею технику лобзаний, Лалли гладила бедро Soapy Эйнсворт, а Бобо, наблюдая за ними, рассуждал о преимуществах двусмысленности. Жюльетта, словно присутствуя при ритуале, до того привычном, что он казался ей фатальной неизбежностью и уже не трогал ее, слушала словоизвержения Делькинто. Наташа чокнулась с Родриго:

— Cheers![110]

С каждым глотком лицо ее становилось все бледнее.

— Знаешь, дорогой, отрасти себе крылья. Они не вырастают у тебя, потому что… тебе Их то и дело подрезают, или, может быть, ты сам даешь их подрезать. Am I right?[111]

Она с острым удовольствием, которое доставлял ей алкоголь вместе с неожиданным обществом молодого человека, потягивала через соломинку свой «манхаттен». Родриго кивнул. Ему не хотелось прерывать ее. Он уже начинал как бы растворяться в обычной для таких вечеров атмосфере; ноги у него немели, а в голове шумело от возбуждения; и Наташа на банкетке бара почему-то напоминала ему перевернутую сцену из «Голубого ангела». Она начала тихо напевать глуховатым голосом: