Она была Эмилем Яннингсом в женском образе, а он смущенной Марлен; подумав это, он засучил одну штанину; Наташа поднесла руки к глазам, и ее пение:

замирая, перешло в смех. Родриго взял ее руку и поцеловал; она провела запястьем по его холодному затылку. Они спросили еще по бокалу.

— А знаешь, ты очень милый и нежный. Можешь ничего не говорить, дорогой, я знаю: тебе очень трудно. Все мексиканские женщины нашего круга либо ханжи, либо дешевые проститутки. Они хотят пристроиться или поблудить, им не нужны… как бы это сказать?.. человеческие отношения. Il faut savoir nener les choses[113], понимаешь?

— А кто виноват?

— Мексиканские мужчины, bien sûr[114]. Как сказано у этой монашенки? «Глупые мужчины…» и так далее. Это они хотят, чтобы женщины были либо святошами, либо шлюхами — на большее у них не хватает воображения. А еще?.. Сказать тебе? Ecoute[115], меня не остановишь, когда я ругаю Мексику. Еще нувориши, которые не знают, что делать со своими деньгами, у которых есть только нечто вроде панциря, как у насекомых, но нет всех тех условий… как это говорится?.. становления, которые в Европе даже буржуазии придали известный блеск. Конечно, в Европе буржуазия действительно класс; это Кольбер, это Ротшильды, но это и Декарт, и Монтень; более того, сам этот класс порождает Нерваля и Бодлера, которые его отвергают. А здесь, дорогой мой, принадлежность к буржуазии — нечто вроде подарочка, который почему-то достался кое-кому, on ne saurait pas se débrouiller[116]… У нашей буржуазии нет… как бы сказать?.. стержня, это каста без традиций, без вкуса, без таланта. Посмотри на дома наших буржуа и, sale marmite[117], на их мебель, они лишь грубое подобие буржуазии, они toujours les singes[118]… мексиканские макаки, обезьянничают с настоящей буржуазии.

Наташа хохотнула и осушила свой бокал:

— А интеллектуалы! Cher, cher[119], они имеют такое же отношение к интеллекту, как слюна к почте, — помогают, tu sais[120], приклеить марку. Им нужен престиж и почет, дорогой, et ça suffit[121], им не нужно ни идей, ни творчества, ни страсти, которая подвигает на него; они хотят только быть на витрине; разговор их убог, если не напыщен, а внешность безобразна, безобразна, знаешь ли, в самом дурном смысле, без отпечатка индивидуальности или величия, безобразна, как дурной запах изо рта или гноящиеся глаза. Ну… продолжать? Чего стоят хотя бы журналисты — одной рукой крестятся перед святой девой Гуадалупской, а другой берут взятки, черт подери! Человек средних умственных способностей имеет право читать в газетах не одну кинорекламу. Эта страна дальше от мира, чем… чем Юпитер! У всех в запасе набор готовых идей, позволяющих чувствовать себя разумными и достойными уважения людьми, добрыми мексиканцами, добрыми отцами семейств, добрыми националистами, добрыми мачо, ça pue, mon vieux[122]. Но какое убожество! А жалкие мексиканские священники и жаль-чай-ший мексиканский католицизм? Какое шарлатанство! Ведь это не шутка, дорогой, ведь быть настоящим христианином — или, если хочешь, настоящим буддистом — это огромная… как бы сказать?.. жгучая проблема, tu sais[123]. Il faut avoir…[124] железный характер. Ведь дело не в том, чтобы посылать девочек в монашеский пансион, где их будут учить стыдливости и мелочным правилам благонравия, не в том, чтобы запрещать детям критиковать за столом папу, не в том, чтобы плакать от умиления над открыткой с изображением Ватикана и даже не в том, чтобы подавать милостыню или бить себя в грудь для успокоения совести. Быть христианином это все равно что агонизировать tous les jours[125] — понимаешь? — и каждый день воскресать и чувствовать себя одновременно величайшим дерьмом и самым благословенным существом, всерьез каяться и быть по-настоящему смиренным! Жаль, что католическая обрядность больше впечатляет, чем католическая догматика.

— Почему же ты живешь в Мехико? — спросил Родриго. Ему хотелось посмеиваться и подмигивать, молчаливо солидаризируясь с Наташей, но он чувствовал себя по-настоящему оскорбленным фразами, которые слетали с ее увлажненных оранжевой пеною губ.

— Почему мы живем, chéri[126]? Почему мы живем в этом у-жас-ном городе, где чувствуешь себя больным, где нечем дышать, где должны были бы обитать только орлы и змеи? Почему? Одни потому, что они выскочки и авантюристы, а в этой стране в последние тридцать лет предпочтение отдается именно выскочкам и авантюристам. Другие потому, что вульгарность, глупость и лицемерие… comment dire?..[127] все-таки лучше, чем бомбы и концентрационные лагеря. А третьи… третьи, и я в том числе, потому, что, наряду с отвратительной, расфуфыренной вежливостью таких людей, как ты, есть невыразимая вежливость служанки или мальчика, продающего эти самые emmerdeurs[128] газеты; потому что наряду с гнойником, в котором мы живем, существуют люди, ça va sans dire[129], невероятно дезориентированные, но сердечные и бесхитростные, которым по доброте душевной даже не приходит в голову, что их эксплуатируют и топчут ногами comme la puce[130]; потому что под этой коростой, покрытой дешевой американизированной позолотой, есть живая плоть, самая живая в мире, самая подлинная в своей любви и ненависти, в своих горестях и радостях. Вот и все. C’est pour ça, mon vieux[131]. Потому что с этими людьми обретаешь душевный покой… И именно там, в этой среде, которой мы пренебрегаем, сосредоточено не худшее из худшего, а нечто лучшее, чем то, что вы считаете наилучшим, ça va[132]?

Родриго несколько секунд тупо смотрел в пустую бутылку. Не хотела ли Наташа сказать ему то же самое, что Икска: выбирай, выбирай мир, к которому ты хочешь принадлежать, и не оглядывайся назад, как жена Лота. Он поднял голову:

— Значит, опять крестовый поход Гогена? Опять поиски доброго дикаря, местного колорита и первобытной чистоты, на этот раз среди тотонакских чистильщиков ботинок и стряпух с гор Пуэблы?

— Быть может, и так, мой друг. У нас, по крайней мере, всегда остается выход: возможность s’enfuir[133], искать là-bas[134], Эльдорадо вне нашего континента. А у вас? У вас нет, mon vieux[135], у вас нет своего là-bas, вы уже там, вы уже на месте. И вам на месте надо выбирать, верно? — Наташа тепло улыбнулась Родриго, выразив этой улыбкой неподдельное чувство интереса и симпатии.