— Еще одна такая прогулочка по диким пляжам, и я отдам концы, Наташа, — простонал Бобо.

— Фу, до чего здесь стало скверно, — вмешался Гус, отряхивая пыль со своего полосатого халата. — Лет двадцать назад Акапулько был шикарнейшим местом. Никто тебя не знал, и ты мог в шесть вечера голышом бегать по Орнос. Никаких туристов, все нетронуто, девственно…

— А ты был юнцом, — сказала Шарлотта. — Ах, Гус! Это, конечно, не Канны, но в нашей паршивой стране скажи и на том спасибо. По крайней мере, видишь знакомые лица и можешь покрасоваться в обществе богачей. И потом, на что тебе жаловаться? В газетах пишут, что ты приехал сюда, что ты катался на яхте Хуниора, что ты был на вечере у Роберто Регулеса. А все это, к твоему сведению, выражается в девальвированных песо. Ты возвращаешься в Великий Теночтитлан, и тебя засыпают приглашениями, ты завязываешь связи и процветаешь, толстячок! Не порть себе кровь!

Гус облизнул соль с пухлых губ.

— Какой материализм, Шарлотта! Раньше в Мексике было немножко больше духовности. Интеллектуалы были интеллектуалами и не якшались с людьми из высшего общества. А теперь все перемешалось, художник корчит из себя светского человека, порядочная девушка выдает себя за синий чулок, и никто ничего не понимает. Мы просто на людей не похожи!

К столу подошли мокрые Кукис и Хуниор:

— Привет! Закажите нам три «алька-сельтер» и один «ромпопе». Мы сейчас вернемся. Море просто божественно! — И парочка, взявшись за руки, побежала к воде.

— После этого откровения пусть мне подадут двойную текилу, — вздохнула Шарлотта. — Что я вам говорила? «Ах, ах, море божественно!» Святой Пепитон Уамучильский! Comme elle est spirituelle celle-là[170], эта девица.

— Это единственный способ преуспеть, — сказала Наташа с тоскливым вздохом, не вязавшимся с ритмами тропической музыки. — Как начала Норма Ларрагоити? Или Сильвия Регулес? Tu le sais, chérie[171]. Обе они вульгарные женщины из среднего класса, которые подцепили миллионеров, говоря, что море божественно, и закатывая глаза. Мексиканцы не хотят иметь проблем со своими женщинами. Им нужны только дурочки, которые спокойны и всем довольны, раз есть деньги, и every now and then[172] ложатся, как трупы, безропотно принимать потоки спермы от самодовольных самцов…

Бобо и Гус встретили хохотом эту тираду, прерванную, когда Шарлотта, ни на минуту не забывающая блистать светскими знакомствами, помахала рукой, чтобы привлечь внимание Пимпинелы де Овандо, которая шла по Калете под красным зонтиком, куря сигарету. Там и тут мускулистые молодые люди строили пирамиды и боролись, поощряемые смеющимися глазками своих подружек на этот сезон, и среди них ее широкая плиссированная юбка походила на розан.

— Ну, к Пимпинеле это не относится, — сказал Бобо, прихлебывая кокосовую воду с джином. — Посмотрите, как она сохраняет достоинство среди всей этой швали! Чего только бедняжке не приходится делать ради куска хлеба!

Гус запахнулся в халат.

— И она еще держится за свою девственность, как будто в этом проявляется аристократизм. Честное слово, Бобо, это имело смысл, когда Мехико был деревней и все семьи были знакомы между собой. Но теперь, при четырех миллионах жителей! Никто не считает твои оргазмы.

Все четверо встретили Пимпинелу лучезарной улыбкой.

— Пимпи, дорогая!

— Ты ослепительно хороша!

— Да разве можно так блистать среди плебса, заполонившего этот пляж! Зачем метать бисер перед свиньями?

Пимпинела села со своим обычным, исполненным ледяной любезности видом.

— Что слышно в Мехико? — спросила Шарлотта.

— Там уже известно, какой контрабандой занимается сеньор Сьенфуэгос? — проговорил Бобо. — Darling![173] Мы живем здесь целую неделю, не читая ни газет, ни чего бы то ни было, стараемся преобразиться на лоне Mater Natura[174]…

— Натуральной в тысяча девятьсот двадцать седьмом… — вставила Наташа.

— …и, так сказать, оживить интерес к нашим особам. А то мы уже всем в зубах навязли. Когда ты, Шарлотта, закатила у себя выпивон, дальше уж ехать было некуда. Я двенадцать раз подряд упоминался в светской хронике, представляешь, а умер этот всклокоченный старичок, который изобрел атомную бомбу, — и ноль внимания.

Возвращение Кукис и Хуниора прервало смех, которым, как и ожидал Бобо, все наградили его за остроумие.

— Привет, Пимпинела, — сказал Хуниор и положил мокрую руку на ее print[175]. — Черт возьми, какое здесь общество! Международный класс! Не хватает только Нормы и ее нового дружка…

Слова Хуниора были встречены молчанием, в котором сквозил жадный интерес, и Кукис, воспользовавшись паузой, поспешила выпалить:

— Вы бы их видели! Без памяти влюбленные блаженствуют на маленьком пляжике, буквально отгороженном от всего мира. Не пойти ли нам сегодня в эту сторону, Хуниор? Здесь можно разузнать больше секретов, чем в Мехико с помощью сыщика, — и Кукис залпом допила стакан Шарлотты, нервозно ерзавшей на стуле.

— Мы его знаем? Мы его знаем? Не то чтобы я хотела совать нос в чужую жизнь, но, если он женат, надо сообщить его жене. Пусть мужчины время от времени позволяют себе маленькие шалости, это в порядке вещей, но только с женщинами из низшего круга.

— Это тот тип, который был на вечере у тебя, Бобо, напыженный фразер, едва смотревший на нас…

— Сьенфуэгос! — заорал Бобо. — Наш контрабандист!

Выжидавшая до этой минуты Пимпинела сказала:

— Во всяком случае он путается с ней не ради денег.

— Ну да! — изрыгнула Шарлотта. — Ради ее прекрасных глаз.

Пимпинела, улыбаясь, подождала еще с минуту, пока не убедилась, что все полны внимания. Четыре разомлевших собеседника за столиком и двое стоящих, Хуниор и Кукис, до того обгоревшие на солнце, что с них клочьями слезала кожа, вытянули шеи, прислушиваясь к тихому и размеренному голосу Пимпинелы:

— Кроме шуток, Федерико Роблес разорен. Он только сохраняет декорум, вы понимаете, чтобы не подать виду. Оказывается, он взял все деньги из банка, чтобы вложить их в какие-то рискованные аферы, которые ему не удались, и теперь сидит на мели и просит займа, чтобы вернуть то, что потерял. Я, откровенно говоря, уже взяла оттуда наши маленькие сбережения. Вы ведь понимаете, я не могу подвергать риску тетю Лоренсу. У нее и без того остались крохи от ее былого состояния, а если она и это потеряет, ей придется кончить свои дни в приюте для престарелых. Само собой разумеется, я знаю, как обстоит дело, из верного источника, но меня просили это не разглашать, и я вас прошу о том же.

Шесть голосов взорвалось вокруг Пимпинелы.

— А мне-то эта Норма всучила тысячу акций какой-то лавочки! — вне себя от ярости закричала Шарлотта.

— Да что там! — заверещал Бобо. — У Роберто Регулеса Роблес выудил бог знает какие кредиты. Оно и понятно!

— А папа учитывает его векселя! — простонал Хуниор.

Одна Кукис не поддалась общему смятению и с бокалом в руке пробралась к другому столику.

— А, Кукис! — весело встретил ее подвыпивший мужчина, по-видимому, душа компании. — Золотая девочка, бич мужчин, тотонакская Мессалина!

— Мой обожаемый Восемь колонок! — Кукис обняла журналиста в полотняной куртке, карманы которой были набиты сигарами. — Ты всегда, как говорится, со сливками общества. — Кукис из-под темных ресниц обежала взглядом приятелей журналиста, которые со сдержанной улыбкой приняли этот комплимент. — Ну, разве не божественно в Акапулько! И сколько здесь новостей узнаешь!

Журналист, покачиваясь над своим стаканом, подмигнул одному из собутыльников.

— Вот тебе одна для начала: завтра всему свету станет известно, что ты подцепила самого богатого наследника на плоскогорье. Настоящая сенсация!