— Правда, любовь моя? — Кукис запечатлела на лысеющей макушке журналиста пахнущий йодом поцелуй. — То-то они взбесятся! Ты ведь знаешь, чего стоит быть независимой в Мексике, — на тебя сразу начинают клеветать. Уверяют, что ты кончишь проституткой, ведь так?

Кукис с лучезарной улыбкой теребила волосы журналиста.

— Моего Хуниора хотели женить на этой дурочке, маленькой Регулес, представляешь, когда ему нужна опытная девушка, которая была бы ему под стать и умела бы держать себя с людьми, ведь правда? А главное, любовь моя, не ставила бы его в смешное положение. — Кукис села на колени к журналисту и заложила ногу на ногу. — Как жена Роблеса, которая, представляешь, уже завела себе любовника, и это в тот момент, когда старик что называется пошел ко дну…

Журналист, не переставая подмигивать приятелю, приблизил ухо к ее губам.

— …что ты на это скажешь? Я все думаю о людях, которые держат там свои сбереженьица, — ведь от этого кондрашка может хватить, правда? Только поклянись мне, что не напишешь об этом!

Журналист покашлял и обнял Кукис за талию.

— Нет, моя прелесть, мой долг охранять интересы публики. Неужели ты думаешь, что я смогу спать со спокойной совестью после того, что ты мне рассказала? У меня самого текущий счет в банке Роблеса! Нет, моя прелесть, нет. Честное слово, ты оказала услугу обществу. Благодаря тебе избегнут разорения многие добропорядочные семьи.

Наташа издали следила за маневром Кукис. За окнами, вдалеке, куда не доходили запахи песка, налипшего на купальные костюмы, и пота трех гитаристов, и обмазанных кремами тел, проносились, как негнущиеся марионетки, водные лыжники, а по другую сторону высились освещенные солнцем нагромождения штукатурки, черепицы и мозаики, цельные в своем беспросветном безобразии.

Кукис стала пробираться назад, к своему столику, задевая бедрами, обтянутыми купальником, голые плечи и спины.

— Раз нельзя говорить о политике, что было бы с нами, дружище, если бы не такие скандальчики, — сказал журналист одному из своих товарищей.

Чино Табоада, лежа на мате с тампонами на веках, подставлял свое грузное тело лучам вечернего солнца. В одной руке он держал highball, в другой — сигару, которую откладывал только для того, чтобы почесаться. На щиколотках у него были эластичные повязки, на голове красная соломенная каскетка. Загар оттеняла белая майка с факсимильными автографами знаменитостей. Симон Эфраим в полотняных брюках «слоновьи ноги» и желтом шейном платке оставался в тени. Родриго Пола, сидя в напряженной позе на плетеном стуле, играл соломинкой и настойчиво подхлестывал воображение.

— Ладно, — сказал он наконец. — Есть у меня сюжет для кассового фильма, но, возможно, его запретит цензура.

— Выкладывайте, — пробурчал Табоада, не меняя своей роскошной позы. У самой террасы, как крыльями птица, шелестело море. Тихо вечерело.

— Дело в том, что речь идет о лесбиянках… — продолжал Родриго.

— Ничего, — вмешался Симон, — это поправимо, сэньор, мы сделаем их максиканками…

Родриго рассмеялся с необычной веселостью. Наконец он чувствовал свое превосходство над средой. Он безотчетно припомнил две-три фразы Медианы на подготовительном, один-два жеста Нормы Ларрагоити, приглушенные смешки Хуниора, Пимпинелы, Бобо. Теперь он был уверен, что может над всем этим одержать верх. Когда Симон сказал максиканками, Родриго захотелось ответить: «святой дух, черный креп на дедушкином доме». Он охотно возобновил бы ту игру; ах, если бы ему вовремя сказали, что для того, чтобы восторжествовать надо всем и над всеми — над насмешливыми интеллектуалами, над ослепленными богатством красавицами, над деспотичными матерями, — нужно только знать новую механику новой игры. Ведь игра зависела от игроков: вступив в нее, нужно было со временем сделаться необходимым и самому повести ее.

— Еще бы, конечно, сеньор Эфраим, мы сделаем их мексиканками. Этим разрешается все: мы имеем общечеловеческую тему и в то же время местный колорит, который производит впечатление на иностранную публику. Две девушки, понимаете ли, выросли в разных условиях. Одна принадлежит к высшему обществу, другая из бедной семьи.

— Что надо для фестиваля! — снова пробурчал Табоада.

— Простите, вы уже можете считать, что у вас стоит на консоли Лев Святого Марка, — решительным тоном сказал Родриго. — Что станется с девушками? У одной есть все…

— У другой ничего, — вздохнул Табоада. — Она родилась под мостом, выхаживает братишек!

— Она сирота. Знаешь, Чино, есть один замечательный дом, который мы можем использовать. Мы придадим этим сценам самобытность и сэкономим на set[176].

Табоада пополоскал рот виски.

— Люди хотят реализма, Симон; прекрасно. Мы переплюнем итальянцев. Представь себе: трущоба, развешенное для сушки белье, судачащие кумушки, сутенер, атмосфера бесцельного бунтарства, детской преступности…

— Не забывай, что это будет цвэтной фильм. — Эфраим нетерпеливо подергивал ногой, с удовольствием чувствуя, как морской ветерок задувает в штанину и пробирается до колена. — Надо вставить что-нибудь красивое.

— На это у нас есть вторая девушка, которая живет в роскошном особняке, элегантно одевается и катается в шикарном «кадилаке», — сказал Родриго.

— Прелэстно! — Эфраим вытянул ноги, чтобы холодок поднялся выше. — Я все представляю. Большой салон, декорированный гладиолусами. Широкая мраморная лестница. Венэра Милосская на лестничной площадке. Это будет прэкрасно на широком экране.

Родриго встал и с блестящими глазами, переводя взгляд с Эфраима на Табоаду и с Табоады на Эфраима, продолжал:

— Что же происходит? Девушка из высшего общества катается с хлыщами в своем розовом «кадилаке»…

— Прелэстно!

— …она помешана на мамбо, устраивает в своем доме разнузданные оргии, когда папа с мамой уезжают по делам, начинает баловаться наркотиками…

Табоада сел на циновке.

— Не продолжайте, Пола! Я все вижу своими глазами. Другая, бедная девушка, шьет на разлаженной зингеровской машине, чтобы братишки могли ходить в школу. Но вот по случаю рождества устраивают праздничный вечер, и она всех затмевает, танцуя румбу. Ее видит один импресарио…

— Прелэстно! Самая подходящая роль для Дидо дель Мар.

— Между тем другая курит марихуану, путается с котом, попадает в руки вымогателей…

— Великолепно, сеньор Табоада! — Родриго описал рукой круг. — Идея контрапункта просто гениальна. Девушка из высшего общества в сочельник со стыдом подходит к родительскому дому. Она смотрит с улицы на освещенные окна особняка, где дают рождественский ужин. Плачет. Не решается войти.

— На ней платье с блестками и ажурные чулки, верно? — воскликнул Табоада как раз в ту минуту, когда с его век упали тампоны.

— Да. Слишком поздно. Она перебегает через улицу, и ее сшибает грузовик.

— А тем временем другая, бедная девушка, выходит замуж за импресарио.

Табоада вытирал полотенцем пот.

— Что надо для фестиваля!

Родриго снова улыбнулся. Да, он вступил в игру, но он еще покажет им себя; пусть они пока смотрят на него, как хотят; он им покажет… он напишет блестящий сценарий, он когда-нибудь всех поразит своим талантом. Его будут сравнивать с Эйзенштейном, Пудовкиным, Флаэрти. Родриго расхохотался.

— Тихонько, тихонько… — Эфраим снова нетерпеливо подергал ногой. — Нужны красавчики для женской публики.

— И чтобы они пели, — пробурчал Табоада и с удовлетворенным видом опять разлегся на мате. Слуга, задыхающийся в сорочке с крахмальной манишкой и полосатой куртке, подошел положить лед в стаканы.

— Любовник девушки из высшего общества, — Родриго с воодушевлением пососал соломинку, — поет болеро в фешенебельном кабаре. А импресарио, наоборот, молодой человек, выросший в деревне, на лоне природы, и, когда свободен от дел, одевается, как ковбой, и поет серенады бедной девушке.