— Тебе самое время лечиться от насморка.

У Федерико Роблеса был непроницаемый взгляд, а новый костюм «salt and pepper»[183] придавал ему внушительный вид. Он был уполномочен изложить ситуацию. Ему исполнилось тридцать девять лет, и в его недавно отстроенном доме в Куэрнаваке каждый уик-энд собирались такие же, как он, молодые и честолюбивые адвокаты, консервативные банкиры, немецкие дипломаты и главари «золотых рубашек». Скоро должна была закончиться и отделка дома в квартале Ипподромо, розового, с фризом, украшенным лепными аллегорическими фигурами. Роблес быстро шел в гору, и теперь его молодость и умение держаться в тени — его связи и взгляды были известны лишь узкому кругу — делали его идеальной фигурой для миссии, которая на него возлагалась: отправиться в столицу штата и сообщить кому следует об опасности, которую представлял приезд профсоюзного лидера Фелисиано Санчеса.

— Этот человек заварит здесь кашу, — сказал Федерико Роблес. — Он с каждым днем приобретает все больший вес в профсоюзах Мексики, но если его без шума убрать, никто и пальцем не пошевелит. Те, что помельче, склонны к компромиссу и предпочитают уладить дело миром, с тем чтобы закрепиться на своих постах. Не беспокойтесь, никто не станет мстить за Санчеса. Предлог? Его не надо искать. Санчес человек неосторожный, говорит без обиняков и сам даст нам повод. Он приедет сюда выступать на площадях, расклеивать на стенах воззвания, иначе говоря, подрывать общественный порядок, господин генерал. Это уже само по себе достаточное преступление, вы не находите? Я серьезно говорю: наша группа пришла к выводу, что этот человек, если его вовремя не остановить, способен все перевернуть вверх дном. Наше руководство в Мехико и наши иностранные друзья считают, что его устранение отвечает жизненным интересам не только нашей группы, но и родины. Пока в Мексике существуют такие люди, как этот Фелисиано, невозможно спокойно работать. Если так будет продолжаться, вкладчики испугаются и не дадут нам больше ни сентаво.

— Но ведь Санчес выступает также и против правительства, — отчеканивая слова, произнес генерал, сидевший на брезентовом стуле в тени на террасе. — Не следует ли нам это использовать?

Роблес попытался проникнуть взглядом сквозь тень, окружавшую генерала. Федерико посадили метрах в десяти от него, поодаль от террасы, на солнцепеке, и их разделял длинный стол. По обе стороны от генерала стояли вооруженные люди. Другие, покуривая, прохаживались по двору.

— Нет, господин генерал. Независимость этого негодяя и придает ему силу. Тех, кто сменит его, правительство обласкает и приручит, рабочие потеряют веру в своих лидеров, и тогда нам будет легче привлечь их к себе.

— Хорошо, лисенсиадо, — сверкнув зубами, сказал генерал. — Мы займемся этим смутьяном.

Лежа ничком на койке, Фелисиано пытался уснуть, несмотря на перхоту и кашель, как вдруг его похлопали по спине. Фелисиано заворчал и повернул голову.

— Вставайте, вставайте.

— О, сеньор. Я себя так плохо чувствую. И еще не рассвело.

— Ничего. Мы вас вылечим от простуды.

Фелисиано встал, застегнул рубашку, повел плечами, разминая ноющую спину. Протер глаза и разгладил седеющие усы. Как автомат, вышел за солдатом из камеры, и в лицо ему пахнула свежесть сентябрьского утра. Вместе с двумя конвоирами он влез в кузов грузовика.

— Куда мы едем? — спросил он, и голос его заглушил выхлоп мотора.

— Праздновать Пятнадцатое сентября, — ответил один из солдат, обнажая в улыбке бледные десны. — Ну-ка, хлебни текилы. Простуда пройдет.

Фелисиано, запрокинув голову, пил из горлышка бутылки, когда грузовик выехал из тюремных ворот. На небе мерцал, напоминая о празднике, отсвет иллюминации, все более далекий и бледный… Словно мчась на тобоггане, Фелисиано видел перед собой только освещенное черное шоссе, но чуял запахи плоскогорья, одетого в темное платье льяносов, запахи базальтовых гряд, облитых лунным светом. Индейцы-солдаты с рыбьими глазами дремотно покачивались из стороны в сторону. А Фелисиано с каждым оборотом колес вбирал в себя дыхание бесплодной, бурой равнины, скупой, как геральдическая символика, природы, спавшей мертвым сном в этот час холодного рассвета, в котором гнездились свинцовые птицы. Грузовик остановился. Казалось, ветер, собравшись со всей равнины, обрушился вихрем на голову Фелисиано Санчеса.

— Самое место! — сказал один солдат другому. Они вылезли, и с кабины грузовика на Фелисиано упал слепящий луч прожектора.

— Теперь беги! — крикнул ему капрал и толкнул его с шоссе на тропинку, поблескивающую зернами известняка. Фелисиано весь сжался и чуть было тут же не рухнул замертво. Упал на колени, ударившись о твердую землю. Капрал поднял его, стал опять толкать, и Фелисиано, машинально стряхнув с колен известковую пыль, очнулся и побежал в темноту, пытаясь ускользнуть от колющего луча.

— Цель как следует, в спину, — сказал один из солдат, когда свет настиг и залил Фелисиано. С мягкой, гипнотической силой в него проник сквозь спину смертоносный дождь, и Фелисиано упал ничком на чахлые кустики и свинцовую землю.

Федерико Роблес остановился напротив своего строящегося дома. Стоя возле парка Ипподромо, он с застывшим лицом наблюдал за сновавшими по лесам рабочими, вдыхал запахи кирпича, извести и краски и представлял себе лепной орнамент, который появится на фризе, — пышнотелых Церер в гирляндах из колосьев и с рогами изобилия. Рядом с ним человек в черном ждал ответа. Тени пальм трепетали на тщательно выбритом, смуглом лице Роблеса, казалось, вылепленном из желтоватого теста и украшенного двумя черными пуговками, более блестящими и непроницаемыми, чем любые глаза.

— Нет, мой друг, нет. Я не прошу такого вознаграждения за мои услуги. Поблагодарите генерала за его предложение. Но портфель министра в революционном правительстве, которое он вскоре возглавит, мне не по плечу. Есть люди более заслуженные, имеющие опыт и административные таланты. Я смогу быть полезнее для вас, не занимая официального поста. Скажите генералу, что я удовлетворюсь несколькими сотнями квадратных метров земли, вон там, наверху. Ему ведь ничего не стоит предоставить их мне, и все останется, как говорится, между своими. Да и незавидные это участки. Вы же понимаете, пройдет много лет прежде чем кто-нибудь решится строить так далеко от города. Ну, вот и все.

Федерико подумал, что ванную неплохо бы украсить витражами, и подозвал архитектора.

На следующий день после того, как Роблес, Самакона и Сьенфуэгос провели вечер в кафе на улице Акилеса Сердана, утро выдалось солнечное и на редкость тихое. Было 15 сентября, и триста тысяч людей выехали за город в отправлявшихся с опозданием поездах, автобусах и импортных машинах. Роблес так и не узнал, чем кончился спор между Мануэлем и Икской; в какой-то момент он встал из-за столика, вышел из кафе, прошелся по улицам и задернул занавесь, скрывавшую жгучий блеск его индейских глаз, только когда снова вошел в свою контору, где по-прежнему царила суматоха. Он машинально продолжал заниматься формальностями, связанными с банкротством. Голос его уже не повышался: он медленно, как во сне, тек по руслу дел, консультаций, бумаг. Новый рассвет застал Федерико без пиджака, на кожаном диване, куда он свалился от усталости. Он не почувствовал первых — самых проникающих — лучей солнца, и для него продолжалась ночь: он не мог даже различить цвет собственных рук, не вставая с дивана и не зажигая света. «Кто-то хочет посмотреть на меня, — подумал он, — кто-то хочет заглянуть в меня. Он не здесь, не рядом со мной. Но это не имеет значения. Он хочет посмотреть на меня по-другому. Хочет вместить свои глаза в мои. Как два яйца: вот-вот треснет скорлупа, и из них вылупятся птенцы, и вырастут во мне, и захлопают крыльями во мне, и завладеют мною». Роблес не мог думать ни о чем другом. Он был один. Только начищенные ботинки блестели — как и его глаза из-под набрякших век, — в полутьме, которая наступает, когда только-только забрезжит рассвет. Роблес сделал глубокий выдох и почувствовал всю тяжесть воздуха, давящую на живот. Он сжал руки, как будто в каждой держал по плети, и в жилах у него запульсировала кровь, разгоняемая по всему телу, вялому и в то же время бессознательно напряженному, как бы чего-то ожидающему. Он подумал, что надо встать и зажечь свет. Что он увидит? Он мысленным взглядом обежал кабинет: полки с досье, письменный стол с телефонами и кнопками звонков, старомодный несгораемый шкаф, картина Риверы, кожаные кресла, огромное окно с голубоватым стеклом, фильтрующим солнечные лучи. Обитель могущества. Впервые Роблес почувствовал несоответствие между окружавшей его обстановкой и самим собой. Он тяжело встал и направился в прилегающую к кабинету ванную. Снял рубашку; из мятой майки выпирало безволосое коричневое тело с крупными сосками, со складками на руках и на талии. Пустил горячую воду и смочил помазок. По мере того, как бритва скользила по щекам Федерико Роблеса, из-под белой мыльной маски показывалось смуглое лицо.