Проехав много километров по фронтовым дорогам, Жуков убедился, что для удержания врага в тылу войск пока нет. Оборона некоторых городов и населенных пунктов организована слабо.

Буденного нашел наконец в опустевшем городе Малоярославце. В штабе Резервного фронта реальных сведений о действиях войск не имелось. Сказав Семену Михайловичу, что Сталин требует доклада о создавшемся положении, Георгий Константинович выехал в Медынь. В этом городе военных также не было. Направляясь в сторону Юхнова, он встретил в лесу танкистов из бригады полковника Троицкого, с которым пришлось познакомиться еще в боях на Халхин-Голе. Полковник хорошо знал, что делается на фронте. Он доложил, что в районе Калуги идут бои, Юхнов занят противниками, наших войск впереди нет.

— Пошлите толкового человека в штаб Резервного фронта к Буденному, пусть доложит ему о создавшейся здесь обстановке, — приказал Жуков. — Часть танковой бригады разверните для прикрытия Медыни.

На реке Угре тем временем героически оборонялись отряды парашютистов майора Старчака и курсантов подольских военных училищ. Эти малочисленные отряды, стойко защищая подступы к Малоярославцу, задержали противника, что позволило советскому командованию организовать оборону на подступах к городу.

На рассвете в Калуге Жукова нашел офицер связи из Москвы и передал, что Ставка требует немедленно прибыть в штаб Западного фронта. Это было 10 октября. Жуков опять был назначен командующим Западным фронтом.

Генерал-полковник Конев остался его заместителем и срочно выехал в город Калинин, где возникла угроза выхода немецко-фашистских войск в тыл Северо-Западного фронта и к Москве с севера. Вскоре Конев возглавил вновь созданный Калининский фронт, войска которого сыграли большую роль в разгроме противника.

Чтоб ослабить действия авиации противника, Ставка приказала командующему ВВС Советской Армии организовать массированные удары по вражеским аэродромам. Немало немецких самолетов было выведено из строя, и это ослабило удары фашистской авиации по войскам Западного фронта.

Соединения и части, прибывшие на Можайскую линию обороны с других фронтов, а также из резерва, вместе с войсками, отошедшими с запада, возводили новые прочные рубежи. Твердая линия обороны создавалась у стен столицы. В связи с возникшим тяжелым положением постановлением Государственного Комитета Обороны в Москве и прилегающих к ней районах вводилось осадное положение. Государственный Комитет Обороны призывал всех трудящихся столицы соблюдать порядок и спокойствие и оказывать Красной Армии, обороняющей Москву, всяческое содействие.

Героическим порывом был охвачен весь советский народ, уверенно стояли на своих рубежах кадровые дивизии и части народного ополчения.

Группа участников строительства оборонительных рубежей вокруг Москвы обратилась ко всем строителям оборонительных укреплений со словами:

Большую группу людей привели в лагерь узников уже поздно ночью. Петя Косенко лежал в огромном сарае у стены, в сквозную щель ему было видно, как людей заставили лечь под моросящим холодным дождем прямо на землю. Они жались друг к другу, и в слепящем пучке света прожектора бесформенная, шевелившаяся человеческая куча казалась чудовищной живой глыбой.

Немецкие часовые, одетые в черные плащи, стояли под деревянными грибками и ежились от холода.

От глыбы людей, низверженных под осенним дождем, доносился похожий на стон и негодование, покашливание и рыдания приглушенный гул, то затихающий, то вновь нарастающий.

— Почему в сарай не ведут их? — спросил Петя у соседа Федорова, который тоже лежал на земле и смотрел в щель. — Ведь замерзнут, простудятся…

— Новая партия, — прошептал сосед. — Боятся, новостями делиться станут.

— Ну, а завтра? Все равно погонят дорогу строить.

— Завтра другое дело. Развиднеет. Ты потише, а то гаркнет часовой, всех разбудит.

— А то будто все спят, — послышался чей-то голос. — Нешто так с людьми можно? Как скот на стойбище.

Часовой забарабанил по двери чем-то металлическим и заорал по-русски:

— Молчать! Тихо! Спать!

— Вот гад! — прошептал Петя. — Хотя бы один автомат…

Проснулись немногие. Уставшие за день на земляных работах и привыкшие к шуму и даже к стрельбе, изнуренные люди спали крепко. Они лежали в сарае прямо на земле, на которой, хотя и истолченное в пыль, было постелено сено, и это все же лучше, чем лежать на голой земле под холодным дождем.

В лагере было не менее тысячи человек, и у каждого из них Петр спрашивал, не знают ли они о судьбе его отца. Никто не знал.

И хотя Петя прекрасно понимал, что в прибывшей новой партии узников, привезенных с Украины, из Белоруссии, из Прибалтики, может быть, нет ни одного военного, теплилась надежда, что завтра он узнает об отце, о делах на фронте. Фашисты горланят, что скоро возьмут Москву. Правда ли это? Он долго не спал, все посматривал в щель, и от этого очень ныло сердце. Никогда раньше он не испытывал такой щемящей боли в левом боку. Уже пятый месяц идет война. Иногда способных стоять узников выстраивают и офицер карликового роста по-русски проводит «политбеседу» о положении на советско-германском фронте. Врет, конечно, что немцы скоро возьмут Москву, Ленинград, что они уже на Волге и на Кавказе. Никто не верит, что Красная Армия разбита и будто бы жители встречают немцев с цветами.

— У Сталина скоро не останется ни одного солдата. Красная Армия готова прекратить сопротивление, но комиссары запугивают солдат расстрелом за измену. Но кто не боится комиссаров, то уже с нами, под охраной в лагере…

Эти слова, словно расплавленным свинцом, обжигают Петю. «Бежать! Только бежать!» — неотступно думает он. Ему приснилось, что он подкрался к часовому, выхватил автомат, дал очередь — и фашистов в лагере не стало. Он подбегает к людям, жмущимся друг к другу, и кричит: «Вставайте, скоро жратву дадут!» Кто-то толкает его в бок.

— Вставай, скоро жратву дадут. Проспишь…

Петя открыл глаза. Уже утро. Не слышал, как кричали «подъем!». В сарае пыльно и шумно. А за дырявыми стенами все еще хлещет дождь. Людей, которых привели ночью, на том месте уже нет. И как часто это стало случаться с Петром после ранения, он не был уверен, действительно ли приводили ночью большую группу советских граждан, или это приснилось во сне. Прислушался к разговору. Кто-то говорил, что на рассвете подошли грузовики и многих изнуренных узников увезли, а всех, кто не мог сам забраться в кузов машины, увели в «нижний». «Нижним» называли сарай у ручья. В отличие от верхних, крытых соломой сараев на пригорке, крыша «нижнего» была из досок, и в нем сохранился пол. В «нижнем» размещали больных. Когда-то до войны эти сараи, а их было пять, предназначались для хранения сахарной свеклы. В сараях просушивали корнеплоды, сортировали, а затем отправляли на сахарный завод и на свиноферму. Под сеном поначалу было много вяленой свеклы, но ее давно поели.

Когда подъехала кухня и всем узникам раздали в котелки жидкую похлебку и по куску хлеба, Петя Косенко всматривался в лица людей, но новеньких не находил. Из «нижнего» никого не было.

Ровно в восемь утра построение. Все еще моросил дождь. У ворот стояли все те же грузовики, которые увозили людей километров за десять, где отрывались лопатами огромные земляные котлованы. Никто из привезенных не мог определить, для какой цели роются эти прямоугольные ямы. Предполагали, что немцы хотят построить кирпичный завод, потому что недалеко расчищались карьеры белой глины.

Во время работы Петра ни на минуту не покидала мысль убежать. Но это было невозможно. Лагерь, огороженный в два ряда колючей проволокой, охранялся со всех сторон часовыми. У сараев тоже патрулировали солдаты. А на месте рытья котлованов были построены четыре вышки и на них установлены пулеметы.