Так прошло дня три, пока сегодня гардеробщик Симакин не разрубил для Тараса разом и окончательно эту мучительную и неприятную загадку.

Когда Тарас после ночной смены с обычным наслаждением «отбанил» угольную пыль и уже оделся, Симакин вдруг поманил его пальцем и, хитро ухмыляясь, показал пачку разномастных записок.

— Твои, что ль?

Тарас взглянул, быстро-быстро перебрал пальцами сложенные в четвертушки листки и, с трудом сохраняя внешнее спокойствие, хрипловато спросил:

— Откуда это у вас?

— Вот вместе с этими подобрал, — потряс Симакин пачкой потоньше, — должно быть, Кожухов Василий все твои секреты ненароком уронил. Однако не горюй, урон не больно велик: одни-то, стало быть, твои к ней, а другие письма… ее к нему?! — мелко засмеялся он. — Бывает, в жизни все бывает… Ты парень хороший, но только не сумел вот остаться перед ней самим собою, чересчур много ты, дружок, намеков ей наговорил про преданную свою любовь, больно горячо душу ей свою изливаешь…

— Не говорите о том, чего совсем не понимаете! — не вытерпев, грубо оборвал Симакина Тарас.

— То есть как же это я не понимаю?! — не столько обиделся, сколько изумился Симакин. — Ты, сынок, что ж думаешь, эту самую любовь только вы сейчас выдумали, молодые? А до вас никогда ее и не было? А?!

Потрясенный Тарас, для которого уже все казалось ясным, молча отстранил рукой письма и хотел уйти. Но задетый за живое Симакин насильно усадил его на лавку и, упрямо протягивая ему письма Поли, уже настойчиво требовал:

— А ты почитай, почита-ай-ка попристальнее их!.. Ты еще сам, если хочешь знать, в таких сурьезных и деликатных делах, как женская любовь, смыслишь вроде новорожденного! Ты, может, думаешь, любят по заслугам? Ошибаешься, дружок… Она вон сама отлично понимает, что ты не в пример лучше Васьки и относишься к ней много благожелательнее; а тут же, стрекоза, признается ему, что с тобой, дескать, только дружила, но по-настоящему полюбила не тебя, а его! И все твои нежные слова — ему! Что? Понял? Ты читай, читай их все, — твердил разошедшийся Симакин, подсовывая Тарасу письма, — это тебе полезно…

После обеда Тарас с полчаса разыскивал коменданта, все еще не теряя надежды немедленно перебраться в другую комнату, но в конце концов ему удалось лишь выяснить, что коменданта повидать сегодня мудрено: он, оказывается, с утра уехал на озерцо рыбалить.

Вернулся в общежитие Тарас таким усталым, точно в бесплодных поисках коменданта обошел не несколько соседних бараков, а отшагал десятки километров: теперь отпадало и то единственное занятие, которое казалось ему нужным, даже обязательным в его сегодняшнем положении, за которое он так горячо было принялся. И только когда сел на свою койку, понял, что в этой уже опостылевшей комнате делать ему тоже нечего. С полчаса он сидел в непривычной тишине, размышляя, чем лучше заняться, чтобы отвлечься от неприятных дум. Но идти на стадион (где с утра разыгрывалось первенство по легкоатлетике и было, конечно, многолюдно, шумно, весело) показалось ему поздно: «к шапочному разбору…» А делать что-либо будничное, обычное почему-то сегодня не хотелось. Не тянула к себе даже полочка с книгами, недавно устроенная Тарасом над своей койкой, точь-в-точь так, как у Поли: стоило поднять руку над изголовьем — и, пожалуйста, бери любую.

Оставшись наедине, Тарас снова попробовал разобраться в происшедшем, хотя и не раз уже за сегодняшний день давал себе слово не ломать зря голову: вернуть старое невозможно. Правда, беспокоившие его только что думы постепенно приняли несколько иное направление: не было, как утром, не находящего себе исхода возмущения, на душе у него теперь было тихо и тоскливо. Снова и снова припоминались непрошеные наставления захмелевшего Симакина: «Раз не полюбила, выбрасывай, парень, поскорее, прямо в экстренном пожарном порядке ее из головы… Ахами, охами, вздохами да попреками тут не пособишь: уйди, скажет, разнелюбый, — и все! Начни хоть плакать, биться головой о стенку, стань перед ней на колени — хуже опротивеешь: потому настоящая любовь не милостыня, из одной жалости ею не одаряют… Ваське-то вон твоему, как к деньгам деньги, так она и валит, а тебя вот покуда стороной обошла! А ты не хнычь, старайся, работай, смейся — она, любовь-то эта, в одно прекрасное время и тебя заметит. Непременно! Чем ты для нее хуже ерника Васьки? Ничем. Вот на этом мнении пока и укрепись…»

Однако укрепиться в этом мнении Тарасу пока не удавалось. Он откинулся спиной на койку и думал о том, что существуют, выходит, как бы две любви: одна любовь — взаимная — приносит радость, счастье, другая любовь — неразделенная — только мучения. И еще думал о том, что одним счастье любить и быть любимым дается почему-то совсем даром, видимо еще при рождении, вместе с курчавой, как у Василия шевелюрой или очень красивыми, как у Поли, глазами; а другим, таким, как он, выпадают, видно, лишь вот такие мучительные деньки да сомнительные советы и утешения Симакина «укрепляться» потверже при подобных неудачах. «Правда, про любовь много противоречивого и в книгах», — подумал Тарас.

За последние месяцы, по рекомендации Поли, он с жадностью проглотил не один роман, и там, конечно, тоже не всегда все обходилось гладко; и в книгах обстоятельно рассказывается, что в жизни нередко перепадает всякое, а герои бывают счастливы и неудачливы, радуются и огорчаются. Но, читая с удовольствием о всяких осложнениях любви, он верил им до сегодняшнего дня как бы наполовину; главы и страницы, где говорилось о радости нерушимой дружбы и о счастье верной любви, почти всегда производили на него впечатление абсолютной правдивости, достоверности, бесспорности — это, думалось ему, сама жизнь, такие чувства были ему близки и понятны. Его быстро развивающийся читательский вкус всегда подкупали места, не лишенные теплоты и искренности чувств. Потом он обменивался своим впечатлением о прочитанном с Полей, и оба радовались, что их взгляды совпадают, что и дружбу и любовь они понимают одинаково.

— Дружба, Тарас, это прежде всего искренность, уважение, верность, — не раз говорила ему она во время таких обсуждений.

— И любовь, Поля, прежде всего верность, искренность, уважение, — всегда шутливо перетасовывал Тарас. — Верность я выдвигаю и в дружбе и в любви на самое первое место!

А Поля хоть и весело посмеивалась над этим его неизменным добавлением и уточнением, но тут же целиком с ним соглашалась.

Те места книги, где узы дружбы и любви вдруг не выдерживали испытания временем, начиналась размолвка, героиня изменяла, а герой страдал, интересовали Тараса только с одной стороны: правда это или вымысел? Возможно такое неожиданное вероломство в жизни, или это только в книге? Чтобы проверить свои выводы, он обращал на такое место внимание Поли, откровенно делился с ней своим недоумением. «Значит, она по-настоящему и не любила?» — совершенно искренне спрашивал в таких случаях Тарас.

А Поля, как правило, тоже не была в восторге от таких поворотов, говорила, что и ей эта ситуация показалась маложизненной, не очень убедительной. Поговорив так с Полей или получив от нее обширнейшее письмо с такими мыслями о прочитанном, Тарас сразу же успокаивался, долго ходил довольный всем — и начитанностью Поли, и ее умом, и ее взглядами на дружбу, любовь, жизнь, и даже тем местом книги, которое вначале, как потом ему становилось ясно, немного неприятно его насторожило.

Но теперь в точности такую же «ситуацию» он не в кино смотрит и не в романе о ней вычитывает, а все это происходит с ним. Как ни старался Тарас объективно разобраться в происшедшем, а хладнокровно сказать: «Ну что ж, значит, и не любила», — он не мог. И снова возвращался к мысли о том, что во всем случившемся больше всех виноват Василий, невольно поминал недобрым словом так бездумно «облагодетельствовавшего» его председателя шахтместкома, потом некстати подвернувшиеся зональные соревнования по волейболу. А когда опять пытался построить из мелких случайностей хотя какую-то закономерность, уже смутно догадываясь, что жизнь гораздо многограннее, чем он до сих пор предполагал, из этого почему-то ничего утешительного не вытекало, ничего не получалось, кроме разве уже знакомого ему недовольства собой.