«Стареет Конова, — подумал Тарас, когда дверь за ней с шумом закрылась, — все чаще стала вмешиваться не в свои дела, согласна, кажется, хоть без конца кого-нибудь распекать, вразумлять, поучать… А на самом деле, по крайней мере в данном случае, все тут, конечно, значительно сложнее, чем ей это сейчас представляется…» Но, думая так, он уже знал, что не в этом дело и не это в пятиминутном визите Коновой главное. Тарас понимал, что от сказанного Коновой ему легко и просто не отмахнуться. «Значит, какая-то доля правды в ее сердитых распеканиях заключена, — удивился он. — Ах да: «…сохнет, плачет», — тут же вспомнил он. И весь вечер не мог думать ни о чем другом. Много думал об этом и после. То Тарасу по-прежнему казалось, что заявляться ему сейчас в девятое общежитие к Поле совершенно не нужно, неуместно, странно, бестактно, даже невеликодушно. Да и в сочувствии его она, может быть, совсем не нуждается. То ему вдруг опять начинали представляться все эти соображения сущей чепухой, что пойти и проведать Полю — его человеческий, товарищеский и какой там угодно долг. В такие минуты Тарас даже узнал у Коновой, что Поля живет теперь в четвертой комнате.

Однако только через месяц он побывал в девятом общежитии. Стояла чудесная морозная погодка. После недавних снегопадов поселок выглядел прибранным, будто обновленным. На дворе сгущались недолгие зимние сумерки, и от предметов уже тянулись по сугробам длинные сиреневые тени. Но почти все окна поселка глядели на улицу еще не освещенные изнутри, сплошь разрисованные причудливой изморозью. А на заиндевелых, застывших в безветрии деревьях самые высокие макушки еще не всюду погасили свои мерцающие снежные искры. Синеватые дымки неторопливо струились в небо из труб домов — прямые как шесты, только в самом верху раскуделивающиеся и постепенно тающие. Самодельный мальчишеский каток, мимо которого проходил Тарас, даже в надвигающихся сумерках отсвечивал зеркалом и был переполнен неистово гомонящей детворой. Радостно возбужденные, раскрасневшиеся на морозном воздухе ребятишки чертили своими коньками лед во всех направлениях.

Тарас шел в девятое общежитие, стараясь уже не гадать заранее, как его там встретят (хотя до этого и много раз пытался представить встречу во всех деталях, но невольно вспоминая свое первое посещение седьмого общежития. Не очень много, кажется, пробежало после этого времени, а как много с тех пор утекло воды, как многое изменилось. Смешными представлялись Тарасу сейчас свои недавние ребячьи опасения за плохо улегшиеся на голове пепельные вихры, свои недавние мальчишеские переживания из-за дождя, мешавшего ему идти в «девчачье» общежитие в одном костюме и без калош…

Возле самого здания общежития он нагнал женщину с мальчиком лет семи и невольно слышал отрывок их разговора:

— Ну, чего ты уж так сильно расстроился-то, я не пойму?

— Да-а!.. Попробуй покатайся на них по льду, — сквозь слезы пояснил мальчик, неся позванивающие на бечевках «снегурочки». — Был бы у меня, как у всех мальчишек, отец, он бы уж не купил такие култышки…

— Ничего, Слава, — сдержанно уговаривала его женщина, — я тоже тебе на этой неделе куплю какие полагается коньки, специально для льда.

— Фиг ты купишь! Ты еще сама, ребята говорят, не знаешь всех сортов коньков… Был бы отец…

— Ну, ты отлично знаешь, что отец твой погиб… О чем же тут толковать теперь зря?

— Фиг он погиб…

— Не употребляй, пожалуйста, больше этот свой противный «фиг»… Конечно, погиб, ты меньше бы вот слушал всякие глупости мальчишек… — хотела было продолжать женщина, уже идя по коридору, но, заслышав сзади гулкие шаги Тараса, оглянулась и замолчала.

«Да-а… это действительно совсем другое общежитие», — сразу же подумал Тарас. В коридоре тоже было тише, чем в обычных молодежных общежитиях, и только откуда-то из глубины комнаты доносился приглушенный плач раскапризничавшегося ребенка. Стараясь не стучать сапогами, Тарас следил за быстро убывающими номерами комнат. «Одиннадцатая, десятая, девятая, восьмая, седьмая и шестая… — мысленно прочитывал он, забегая вперед. — Значит, только через одну комнату — и Поля…» Он замедлил шаг. Но когда поравнялся с написанной на небольшом эмалевом квадратике цифрой «6», как раз через одну комнату дверь открылась, и в коридор вышла молодая женщина с мальчиком лет трех. Она очень торопливо направилась в его сторону.

— Скажите, пожалуйста, где четвертая комната? — спросил ее Тарас, краснея: он знал, что именно из четвертой вышла эта женщина.

— А вот, — показала она, приостановясь, с нескрываемым любопытством его разглядывая. — А вам кого? Не Маркову?

— Полю Маркову, — кивнул Тарас. — Она с вами живет в одной комнате?

— Живет, живет… Вы проходите — там у нас сейчас инженер сидит, с работы Полиной… И еще одна женщина — тоже с их работы.

Сколько Тарас ни старался заранее представить эту встречу с Полей, все получилось совсем иначе, чем он предполагал. Первое, что с некоторым удивлением отметил Тарас, так это определенное преувеличение Коновой насчет «сохнет, плачет». Напротив, Поля выглядела гораздо лучше, а главное, спокойнее, нежели это было на другой день после случая в старых выработках, когда она была у него вместе с Улитиным. Внезапному приходу Тараса она, кажется, и не обрадовалась и не удивилась, будто заранее знала, что он зайдет именно сегодня, или все время была внутренне отвлечена чем-то другим, несравнимо более важным. Она торопливо познакомила Тараса с находящимися у нее в комнате женщинами и тут же присела на табурет за расположенным в самом дальнем углу комнаты столом и сидела так, лицом к гостям, не поднявшись больше ни разу.

Женщина помоложе, с непокорно выбившимися из-под серой каракулевой шапочки золотыми кудрями, знакомясь с Тарасом, сама сказала приятным сильным голосом: «Нина!.. А о вас, между прочим, мы уже порядочно знаем…» Фамилию другой женщины — со смуглым молодым лицом и уже седеющими висками — назвала Поля. Ему сразу подумалось, что голос женщины он где-то и когда-то слышал, да и фамилия другой — Реднина — тоже показалась знакомой, но это отнюдь не убавило его неловкости и смущения. Оброненная с улыбкой многозначительная фраза «мы ведь про вас уже много знаем», непредвиденная им необходимость начинать и без того трудную беседу при посторонних, какая-то непонятная Поля — все это мало помогало ему овладеть собой и найти нужный тон в разговоре с совершенно неизвестными ему людьми. Разговор у Тараса особенно не вязался еще и потому, что он все время чувствовал на себе внимательно любопытствующие взгляды обеих женщин. А Поля, будто нарочно, никак его не выручала: она все молчала, видимо по-прежнему спокойно погруженная в свои думы.

Поэтому Тарас оживился, когда вернулась уже знакомая ему женщина с мальчиком.

— А это, дядя, что у тебя? — сразу же протянул он ручонку к нагрудному карману Тараса.

— Ручка, — улыбнулся Тарас непривычному для него обращению «дядя».

— Покажи… И ножичек перочинный у тебя есть?

— А как же, имеется, — обрадовался новому собеседнику Тарас, незаметно для него перекладывая авторучку во внутренний карман. — Смотри-ка, какой крошечный…

— Дай мне!

— Возьми. Только смотри пальцы им не порежь…

— Насовсем?

— Ну, зачем совсем: когда вырастешь большой, вернешь…

— Да как же тебе, Генка, не стыдно, — сказала ему мать, — отдай сейчас же ножичек этот дяде… Ты лучше нам песенку какую-нибудь спой, а ножичек этот ему самому нужен карандаши чинить.

Но Генка просяще взглянул на мать, еще туже зажал в маленьком кулачке драгоценный подарок.

Тарас, искоса взглянув на потупившуюся Полю, сказал:

— Тебе сколько ж лет?

— Сейчас тли, а сколо будет пять! — не без хвастовства сообщил Генка.

— Четыре, четыре, — с улыбкой поправила его мать.

— А маму твою как звать?

— Мама Люба.

— О, совсем молодцом. И фамилию свою знаешь?

— Знаю… Петлов!

— А папу как зовут? — спросил Тарас и, только заметив, как женщины настороженно переглянулись, сообразил, что его вопрос неудачен. Но было уже поздно.