— Так в насэм доме все либетиски без пап! — с удовольствием пояснил Генка.
— Вон он что знает… — заметно побледнев, покачала головой мать.
— Ну, очень и очень извиняюсь за беспокойство, мне время идти, — с усилием шевеля непослушными губами, сказал Тарас. Шагнув к Поле, он подал ей руку, коротко пожал ее узкую ладонь.
Сразу же заторопились и гости.
«Вот уж никак не предполагал, что встреча с Полей произойдет именно так, — огорченно думал Тарас, забыв, что идет не один и молчать ему сейчас неловко. — И зачем я бухнул этот вопрос?»
Молчали долго и остальные, пока Реднина не произнесла негромко, но очень твердо:
— Нам, конечно, надо уберечь детей от таких несносных переживаний… Ни один наш ребенок не должен травмироваться подобными непосильными для него детскими трагедиями…
На перекрестке Нина распрощалась, и Реднина опять с полквартала прошла с Тарасом совершенно молча: каждый был занят своими мыслями. Теперь все окна поселка горели изнутри ярким светом, а чудесная разрисовка изморози на стеклах почти везде скрылась под обычными теневыми узорами от штор и комнатных цветов. На небе высыпали многочисленные звезды. Под ногами поскрипывало заметнее. И по-прежнему, не шелохнувшись, стояли деревья, только их кроны, казалось, заиндевели еще гуще.
— Вам голос этой женщины не показался, случайно, знакомым? — с улыбкой спросила Реднина, когда дольше молчать было уже неловко.
— Показался… Но, признаться, как ни напрягал память, а так и не вспомнил я, где и когда его слышал?
— Так это ж диктор с местного радиоузла! — засмеялась Реднина. — Каждое утро, вероятно, раздается в вашей комнате этот голос.
— Вон оно что, — невольно засмеялся и Тарас.
— Вы, я слышала, с Полей давно и… по-настоящему дружите?
— От кого вы это слышали?
— Кажется, от нее самой.
— Да, порядочно времени.
— Так вот вам, наверное, будет небезынтересно знать, что лучшими своими друзьями, самыми верными, — подчеркнула Реднина, — Поля по-прежнему считает Риту и вас. — Она помолчала, потом сказала: — Правда, Рита осенью уехала учиться, а письма все же не могут полностью возместить живое общение с человеком… Ну, я тоже дошла, — живо протянула она Тарасу свою маленькую руку в тугой кожаной перчатке. — Единственно, что я вам желаю на прощание, так это и впредь оставаться самим собой!
А через несколько дней Тарас получил от Поли письмо, в котором она, между прочим, просила его не заходить.
«…С В. все кончено, — добавляла Поля уже в конце письма, — причем отнюдь не потому, что я даже не ведаю сейчас его местожительства (и, признаться, знать не желаю!). Если б ты знал, Тарас, как мало в нем того, за что можно человека уважать, и как велика в этом смысле была моя непонятная слепота. Если б я понимала хоть то, что понимаю сейчас! (Мне кажется, что будь у меня мать или старшая сестра, все бы обстояло иначе.) И как трудно писать эти строчки через такой небольшой срок даже вполне верным друзьям, например, таким, как Рита и ты (которые, я уверена в этом, все же не примут меня за такую, какой я никогда не была и быть не собираюсь). Рита — ты это, наверно, слышал — осенью уехала учиться, но мы часто переписываемся. Вообще я не одинока — на работе все ко мне относятся очень хорошо, сама успокоилась на том, что уже живу в общежитии «одиноких» матерей. Ну, Тарас, пока все. К сожалению, и для тебя все складывается так, будто нарочно ставит твоей верной дружбе все новые и новые испытания. Но у тебя, Тарас, трезвый ум, и я верю, что ты сейчас немножко мое состояние понимаешь и даже не очень сильно на меня рассердишься за это мое письмо. Перечитала сейчас его и сама вижу, что оно получилось очень сумбурным, боюсь — совсем непонятным. Но переписывать его, честное слово, не могу. Ответа на него, конечно, не требуется».
«Ну вот, дождался и просьбы не заходить…» — подумал нахмурившийся Тарас, дочитав письмо. Но где-то в самой глубине души это Полино письмо Тарасу чем-то понравилось: в нем как бы снова ожила для него именно та Поля, какой он себе все время ее представлял.
Тарас уже не метался по комнате, не вымеривал ее взволнованными шагами взад-вперед. Все еще держа письмо в руке, он распахнул форточку и долго вдыхал всей грудью свежий морозный воздух. И если бы у него спросили сейчас, чему он несколько раз улыбнулся, вряд ли смог бы Тарас дать на это определенный ответ. Просто он вдруг сам почувствовал себя тверже и как-то взрослее, нежели в то сравнительно недавнее время, когда, изнемогая от тоски и отчаяния, впервые принимал на себя одного неожиданный житейский удар. И вот теперь уж не растерявшийся юноша, а вполне взрослый мужчина стоял у окна, жадно вдыхая крепкий морозный воздух, и изредка чему-то улыбался, может быть мысленно говоря самому себе: «Ну что ж: что было, то видели, а что предстоит, то еще посмотрим!.. Без уроков жизни, ясное дело, не останешься и ты, Харитон!..»
ЛЮБОВЬ ПОСЛЕДНЯЯ…
1
Случилось это в семье путевого обходчика Петра Лунина. То ли поленилась его красавица-Ульяна добираться домой с разъезда, то ли поспешила — спрыгнула с тормозной площадки заднего вагона, едва попутный товарный порожняк поравнялся с крыльцом ее родного дома-будки — да видно в недобрый час!
Стоявший на обочине Петр только охнул и, быстро опустив руки с сигналом, одним махом перескочил через кювет.
— Убилась?! Ноги, руки целы? — тревожно спрашивал он, поднимая жену.
— Ну, уж так и убилась… Спину лишь чуток и зашибла, — смущенно улыбалась побледневшая Ульяна, радуясь, как дешево отделалась и, видимо, по-женски довольная, что ее испуг был и его испугом. И мельком подумав, что у них по самый гроб будет все пополам, посмеиваясь добавила: — Как это меня угораздило? Ведь не раз прыгала… А сегодня досталось за все разы невиновной спине через оплошавшую торопыгу-голову!
— А могло бы, Уля, получиться хуже, — перебил напуганный Петр ее полушутливые оправдания. — Ногу бы могла сломать! Не девочка глупенькая, несмышленая, чтоб очертя голову на полном ходу выбрасываться!!
— Верно, Петя, золотые слова. Да больно я по тебе и по Аленке соскучилась! Точно не со вчерашнего вечера, а на целый год вас покидала! Увидела, ты стоишь и так мне чего-то невмоготу показалось промчаться мимо, а потом по жарище возвращаться, три километра, с поклажей… Но больше ни за что не отважусь, не серчай, Петя! Ладно?
Больше и в самом деле прыгать Ульяне не пришлось, и совсем не потому, что она «не отваживалась» или так крепко держала слово. Вскоре она стала жаловаться, что у нее немеют и зябнут ноги, становятся непослушными, будто ватными. В разгар июльской жары она вдруг приказывала десятилетней Алене нагреть воды для грелки, невесело шутила, что, мол, паршивый поросенок и в петровки замерз!
А всего месяцем позже, уже в линейной больнице, Ульяна с горькими слезами признавалась мужу, что ей вовсе трудно стало ходить, что замечает она, как быстро худеют ее всегда полные ноги — будто сохнут…
Петр знал, что дело не в одних ногах, и с бессильным ужасом наблюдал, как словно таяла его Уля.
Через два-три месяца она уже не держалась на ногах, а через год, несмотря на почти безостановочное лечение, от полной и цветущей Ульяны остались лишь, как говорила их соседка Марина Пряслова, одни глаза.
Белый свет померк перед путевым обходчиком. Двенадцать лет прожили они, как один день: душа в душу. И все эти годы, зимой и летом, днем и ночью, собирала и провожала его на путевые работы и дежурные обходы Уля. Неизменно ровная, веселая, легкая на подъем и быстрая, несмотря на свою полноту, она неумолчно советовала и наказывала, рассовывая по его карманам бутерброды. А если он в спешке забывал приготовленный инструмент, оградительный диск, фонарь или рукавицы — громко кричала ему вслед и, догнав, запыхавшись, ласково журила: «Ах, какой ты торопыга! Смотри на путях будь поаккуратнее, поосторожнее: не на пасеке работаешь, а на рельсах!»