— А в Самашках что русские солдаты делали! — вступил в разговор Аслан. — Всех подряд убивали, никого не щадили!.. У Саламбека там несколько родственников погибли… Ты пиши, Людмила! Я тебе правду рассказываю.

Люся послушно кивала, записывала: «В горном чеченском селении Самашки солдаты федеральных войск проявили массовое зверство — убивали мирных жителей, жгли дома, расстреливали женщин и грудных детей…»

— Грудных детей расстреливали, мальчики? — для очистки совести все же спросила она.

— Да, и грудных, и даже беременных женщин! — не моргнув глазом, подтвердил Саламбек.

— Но это же… это ведь геноцид! — ужаснулась Люся. — А я и не знала ничего. Какой кошмар!.. Вам по телевидению нужно выступить, мальчики, я там знаю кое-кого, подскажу, они ухватятся.

«Коммерсанты» испуганно переглянулись.

— Нет, Людмила, какое телевидение, что ты! — рассудительно сказал Саламбек. — Нам нельзя, нас могут убить. Ты выступай, тебе поверят. Мы тебе правду рассказали. Грозный разрушили, тысячи людей убили, Самашки и еще двести сел разбили…

— Неужели двести?!

— Сейчас, может, и больше, все триста наберется. Кто их считал? Москва не считает, ей это не нужно. Москва хочет на нас атомную бомбу бросить.

— Да вы что-о? — У Люси округлились глаза. Она откинулась к спинке стула, забросила ногу на ногу, и тотчас три пары черных сверкающих глаз впились в ее гладкое, матово отсвечивающее колено.

— Да, об этом во французской газете «Фигаро» писали, — заверил Саламбек. — Ваши военные зашли так далеко, что могут применить против Чечни и ядерное оружие.

— Ой-ей-ей! — Люся покачала головой, положила блокнот на колено, записывала. — Это действительно сенсация, мальчики! Мне могут и не поверить в редакции. Как я все это докажу? Вы бы мне хоть какой-нибудь документ дали, имена свои назвали.

— Да какой документ, Людмила? — нахмурился Саламбек. — Почитай газеты, сама увидишь. Весь мир об этом знает, только вы, русские, ничего не слышали, вас, как всегда, обманывают. Напиши в газете, что беседовала с беженцами из Чечни, имена любые возьми… — Саламбек неотрывно следил за тем, как колено Люси обнажалось все больше: блокнот ерзал по нему, сдвигал юбку. — Напиши, что русский офицер так говорил, хвастался, но просил его имя не называть. Мол, чем солдат на чеченцев тратить, нужно кинуть на них бомбу с буквой «А», и все. Чего армии мучиться и матерям слезы лить?..

Еще выпили. Люся отложила блокнот — сенсаций ей теперь хватит на три номера: о мародерстве российских солдат в захваченных чеченских селах и городах, о зверствах в Самашках, и о возможном ядерном ударе по Грозному…

Люся была уже достаточно пьяна, мало следила за своим поведением, чувствовала себя в компании «чеченских беженцев» раскованно и хорошо. На ее колено легла рука Саламбека, и она не убрала тяжелую пятерню. Три пары горящих угольно-черных глаз по-прежнему распаленно смотрели на нее.

— Мальчики, танцевать! Танцевать! — вскочила она в следующую минуту, когда ресторанный оркестр заиграл нечто ритмичное, быстрое.

Танцевали они вчетвером, кучей. Впрочем, как и все в зале. Чеченцы взяли Люсю в тесное кольцо, окружили со всех сторон, не давая возможности кому-либо приблизиться к ней, с откровенной похотью и жадностью буквально рвали сладострастными взглядами ее тело. «Как волки в рассказе у Джека Лондона… или что там у него про Белого Клыка… повесть? — весело фыркнув, подумала Люся. — Костер горит на снегу, человек у костра засыпает, а волки все ближе, ближе, зубами щелкают… и глаза у них так же вот горят… Ха-ха-ха…»

Окончательно развеселившись от таких вот неожиданных параллелей, Люся прибавила энергии в танце: колени ее так и сверкали, блестели глаза, белозубо смеялся крашеный рот, а молодое и ладное тело извивалось змеей в страстном, возбуждающем рок-н-ролле. Какой бодрящий, классный танец! Так раскованно она себя чувствует в нем. И хорошо, что надела эту широкую, свободную юбку — для рок-н-ролла она в самый раз. Вон как развевается, не мешает ногам, не стесняет самых вольных движений. Рок-н-ролл она любит со студенческих лет, понимает в нем толк. А чеченцы что-то того, скисли — топчутся, руками размахивают, танцуют что-то похожее на лезгинку. Им бы еще в зубы кинжал! Ха-ха-ха-ха-ха-ха… Ну-ка, Саламбеки, покажите, на что вы способны!

«Саламбекам», однако, такой сумасшедший ритм был явно не по душе, кажется, они выдохлись, топтались возле нее, потные и вялые. И тогда ресторанный танцующий крут неожиданно перестроился, расступился — в центре его оказались Люся и какой-то разудалый русский парень в белой рубашке, с болтающимся на ней ярко-красным галстуком. Парень тоже знал толк в рок-н-ролле и умел его танцевать. Вот с ним-то Люся и отвела душеньку, вот с ним они повыкаблучивались. То сходились, держась за руки и совсем по-сумасшедшему работая ногами, крутились и раскачивались, как и полагается в этом танце, то парень хватал ее за талию, кидал себе на бедра или перемахивал через ее голову высоко поднятой ногой, то швырял ее между своих широко расставленных ног, и она змейкой скользила у самого пола; наконец они повернулись друг к другу спиной, взялись за руки, и Люся перелетела через его голову, высоко задрав ноги, на радость шумной пьяной публике, сверкнув толстыми ляжками и белыми узкими трусиками.

Аплодисментов им досталось как самым настоящим поп-артистам! Еще бы — это действительно был бесплатный зажигательный концерт-танец!

Сразу же, как только стихла музыка, чеченцы снова окружили ее плотным кольцом, повели к столику.

— Вы меня, как арестантку, ведете! — смеялась Люся. — Дайте бедной женщине хоть в туалет одной сходить.

Разгоряченная, с пылающим лицом, она стояла у раскрытого окна женского туалета, курила.

«А их, Саламбеков, трое ведь, Люська! — сказала она себе с вызовом и одновременно с предупреждением. — И мужики что надо — молодые, сильные. Не чета тому, московскому генералу-спецназовцу. Хотя и он был ничего, ласковый…»

…Уехали они из ресторана за полночь. Наняли карауливший у подъезда «Славянского» «мотор», и минут через пятнадцать—двадцать были «дома» — у Анны Никитичны, на втором этаже. Заслышав шум авто, хозяйка вышла на крыльцо, поглядела на своих квартирантов и их ночную гостью, спросила, не надо ли чего. Саламбек велел ей принести (если есть) пару бутылок водки, Анна Никитична молча кивнула, жестом позвала одного из парней.

— Вы только там у меня не очень шумите, — предупредила она. — И пожару, не дай Бог, не наделайте.

— Нет, мы тихо будем, тихо, — заверил парень. — Говорить будем…

Анна Никитична затеяла разговор не случайно — надеялась, что позовут в компанию, посидела бы с ними, приглядела… Не позвали.

А гости ее еще выпили, и Саламбек кивнул Аслану с Рустамом — оставьте, мол, нас с девушкой…

— Ты только не спеши! — говорила Люся Саламбеку, когда он стал раздевать ее. — Терпеть не могу пацаньего этого секса! Мне некуда спешить, дома меня никто не ждет.

— И мы не спешим, — спокойно сказал он, освобождая ее от одежды.

— «Мы»? — машинально повторила Люся с некоторым удивлением. Но в следующее мгновение, когда он положил руку на ее лобок, она забыла обо всем — наступало блаженство, нужно было обо всем постороннем теперь забыть.

В комнате полумрак, тихо играл магнитофон, руки Саламбека делали свое дело… Он был нетерпелив и суетлив, и Люсе это не нравилось.

— Я же просила, не спеши, — капризно и пьяно говорила она. Прибавила потом как бы между прочим: — Мы же вчетвером танцевали…

Саламбек усмехнулся, встал.

Фаллосов стало два. Этот, второй, тоже был решителен и настойчив, хотя и вел себя поначалу деликатно: тыкался, будто слепой щенок в мисочку круглой и мокрой мордочкой, искал себе место.

Люся трогала руками эти напрягшиеся мощные стволы, показывала, где им лучше, не ссорясь и не мешая друг другу, разместиться, давала возможность каждому и хлебнуть из мисочки, и прогуляться по атласу живота и по волнующимся холмам грудей. Фаллосы слушались ее рук, вздрагивая и еще больше напрягаясь от сладких до жути прикосновений, исходили от нетерпения, стремясь занять стабильное, природой определенное местоположение, чтобы завершить там эти умопомрачительные походы и исследования, но Люся не давала им такой возможности, сдерживала, не пускала надолго в сладкие и сочные глубины своего тела.